---   Русский Сиэтл   ---

 

  

 Мирон (Меер) Гойхман
(1917 года рождения)

От Николая II до Обамы
по 47 параллели Северной широты
(Воспоминания о прожитом)

 

 М. Гойхман. Сиэтл, 2009

 

Посвящаю эти мои воспоминания
моим детям Алику и Алле (невестке),
моим внучкам Анне и Соне,
моей правнучке Лиле
,
моему правнуку Джону Илаю.

В память о моей жене Соне.
В память о моей жене Симе.

 

«…Ведь грустным солдатам нет смысла в живых оставаться»

В поисках информации об одной знаменитости я совершенно случайно набрел в Интернете на воспоминания Мирона («Гала»)  Гойхмана, и через несколько минут чтения искомая знаменитость отошла для меня на второй план: я почувствовал необходимость дочитать простое повествование Мирона Яковлевича до самого конца… С каждой страницей становилось всё более очевидно, что этот человек одарен способностью с документальной точностью воспроизводить детали более чем полувековой давности, и, воспроизводя их, очень простым и доступным языком, безо всякой идеологической или какой-то иной заданности воссоздавать картину сложнейшего времени. Он снял литературный слепок с исковерканной тиранами эпохи, но не погрешил против истины, сказав, что у этой эпохи были и прекрасные черты, о которых он пишет также хорошо - душевно и с улыбкой на устах. В его рассказе нет сложных конструкций, композиционных изысков, литературных аллюзий. Здесь – простое повествование от  первого лица о том, как это было на самом деле…

Мирон Гойхман принадлежит к поколению моих родителей, думая о которых, я всегда задаюсь одним и тем же непростым вопросом: как эти люди выжили? Их судьбы были исковерканы войной, ссылками, недоеданиями, «борьбой с космополитами», убогим бытом и фактически – полным бесправием. А они – они считали себя счастливыми, хотя бы потому, что выжили. Они работали с утра до ночи, рожали детей, воспитывали внуков, ни на секунду не прекращая мечтать о том, что их детям, внукам и правнукам выпадет лучшая чем им самим доля.

В этом смысле Мирону Гойхману здорово повезло: он начал жизнь еще во времена Российской Империи, а сейчас – живет в Сиэтле, наслаждаясь обществом своих детей, внуков и правнучки. «От Николая II  до Обамы» – шуточный подзаголовок его повести. Но для меня в этом подзаголовке таится глубокий смысл: да, выжить в этих обстоятельствах и прожить долгую жизнь было везением, но по моим меркам – еще и геройством, если, выживая, ты не предавал, не терял ни друзей, ни чувства юмора, ни чувства меры. Мирон Гойхман выжил именно так.

Помните строчку из  знаменитого стихотворения Бориса Слуцкого «Иван воюет в окопе – Абрам торгует в рабкопе?» А вспомнив, прочтите у  сержанта Гойхмана «о повседневной работе солдата-сапера по обезвреживанию мин противника, по минированию переднего края обороны, ночью, на ничейной земле, где до траншей противника другой раз менее полукилометра, и кругом свистят пули и надо устанавливать противотанковые мины». «Если я остался жив, - пишет Гойхман, - и почти невредим (если не считать 15 дней пребывания в военном госпитале в Ростове с обмороженными пальцами ног) – это не только потому, что сапер может ошибиться только один раз, а больше всего благодаря богу, который в самых казалось безвыходных ситуациях посылал мне спасательный круг...»

Его рассказ подкупил меня своей искренностью. Я не жалею, что, забыв о своей «знаменитости», на несколько часов увлекся историей жизни этого необычного человека. Теперь радость заочного общения с ним предстоит и вам.

Юрий Голигорский
Радиожурналист (Великобритания)
Лондон, декабрь 2010

Содержание

Мои родители, Янкель и Молка. Кто они были, где жили и чем занимались Читать
Детство и школьные годы Читать
Мои школьные учителя Читать
Мои соученики (с 1-го по 8-й классы гимназии) Читать
Годы 1936 – 1940. До прихода Советов Читать
Война Читать
Соня Франт – Гойхман Читать
Сима Клейман – Гойхман Читать
Алик, Алла, внучки Читать
Молдавия в советское время Читать
Воспоминания о людях, влюбленных в строительное дело Читать
Моя родня Читать
О других родственниках, не только евреях Читать
Страна – Америка Читать
Заключение Читать
       Дополнения 2014  
Фотографии Читать
       Дополнения 2015  
Жизнь в Оргееве Читать
Еще о войне Читать
Немного обо мне Читать
   

Мои родители, Янкель и Молка.
Кто они были, где жили и чем занимались.


Мои родители жили в маленькой деревне Курлены, в 18-ти км. от уездного города Оргеева Бессарабской губернии.
Бессарабия – это территория в Восточной Европе, между реками Прут и Днестр, которая до 16-го века была частью княжества Молдовы. Начиная с 16-го века эта территория принадлежала Молдове, Оттоманской Империи, России, Румынии и наконец Советскому Союзу. Россия, чьи интересы в этом районе, сформировались в 18-м веке, пять раз оккупировала Бессарабию в период с 1711 по 1812 годы. Наконец (в 1812 г.) она окончательно ее завоевала и сохранила эту территорию до Первой мировой войны. В ноябре 1917 года, после Октябрьской революции, Национальный Совет Молдавии (Сфатул Цэрий) провозгласил независимость Бессарабии, а в январе 1918 года проголосовал за обьединение с Румынией. В октябре 1918 г. Парижский Договор утвердил это обьединение. Таким образом, когда мне было всего пять месяцев, я стал гражданином Румынии.

После 1812 года, когда Бессарабия стала частью России (Бессарабская Губерния), на эту территорию не распространялся закон оседлости, и тогда много евреев начали переселяться сюда из Польши, Латвии, Волынии и других регионов России. Среди них наверное были дедушки и бабушки моих родителей. Фамилия Гойхман происходит от немецко – идишского слова – Hoichman – высокий человек. В словах немецкого происхождения при переходе на русский язык буква «H» в начале слова произносится как «Г». Например, Хоровиц – Горовиц, Хомер – Гомер, Херодот – Геродот, Хоспиталь – Госпиталь. Таким образом Hoichman стал Гойхман. Этим вопросом занимается наука семантика (часть грамматики). Фамилия Гойхман встречалась в городах Бессарабии: Оргееве, Бельцах, Хотине и в местечке Рашков.

 Мой отец. 1920 г.



Я хорошо помню родителей моего отца. Они жили в районном центре Киперчены, всего в 5-ти км. от нашего села Курлены. Дед Аврум-Обы был низкого роста с большой бородой, а бабушка Перла была намного выше его ростом. Но это не помешало им иметь 9 детей: 5 братьев и 4 сестры. Янкель (мой отец) - самый старший, Моисей (Миша), Арон, Исаак (Ицык) и Срул. Сестры: Ривка (эмигрировала в Америку до первой мировой войны), Хинка, Бася и Сарра. Все акушерки. Эта профессия была тогда очень востребована. Электричества еще не было, ложились спать рано. В среднем у каждой семьи было 5 – 6 детей. Тетя Хинка принимала меня, когда я родился. Сколько раз я с ней ни встречался, она всегда говорила: «Если не я, ты бы на свет не появился». По ее словам я родился не в инкубаторских условиях нашего времени, а на земле, в соломе.Может быть по этой причине матушка земля меня не отпускает, а держит пока на поверхности.

Моя мать. 1950 г.



Большинство евреев, которые переселялись в Бессарабию, осело в городах, но некоторые обосновались в деревнях. Их основным занятием было табаководство и выращивание овощей. Мой отец был огородником. Он работал бригадиром в большом огородном хозяйстве у помещика в селе Курлены. После перехода Бессарабии к Румынии,  в 1920-м году там произошла аграрная реформа. Все крестьяне получили земельный надел. Моему отцу, бывшему бригадиру, досталась часть помещичьего огорода. Это был участок в 3 гектара, примыкающий к небольшой речушке, вода из которой шла на полив огорода. Мои родители были практически неграмотными людьми. Они тяжело работали от рассвета до заката. Выращивали они помидоры, перец, капусту, баклажаны и другие овощи.

Я и моя сестра помогали им в этой работе. Мы жили на природе и наше благополучие всецело зависело от ее капризов. В сухие годы, когда по несколько месяцев не бывало дождей, весь урожай пропадал. С другой стороны, когда проливные дожди шли целыми днями, речушка заливала наш огород и весь наш труд пропадал впустую. В одном году, я помню, как будто небо раскрылось, и начался страшный ливень с крупным градом – все залило, весь урожай пропал. Это было в начале августа. Мать плакала, отец был как убитый.

Я хорошо помню нашу небольшую деревню. Среди 300 молдавских семей были только 2 еврейские. Вторая была семья брата отца – дяди Миши. Он был самым грамотным из всех братьев. Его жена, тетя Рива, была сестрой моей матери. Так что два брата имели женами двух сестер. Дядя Миша получил такой же участок огорода, как и мой отец. Одно время они вместе обрабатывали свои огороды – маленький колхоз. Но видимо такой вид ведения хозяйства оказался нерентабельным, вскоре они разделились и каждый отдельно занимался своим хозяйством.

Я помню, как однажды на наш огород приехал представитель «Джойнта» . Его цель была – посмотреть как живут и трудятся евреи на земле. Он дал нам некоторые агрономические советы по выращиванию рассады для овощей, которые мы культивировали. По ночам наша деревня погружалась в темноту и лишь изредка в каком-то окне вспыхивал огонек. Всю ночь был слышен лай собак, которые честно сторожили дома своих хозяев. Не могу забыть красоту ночного неба, когда видны все звезды и созвездия. С этого времени у меня появилась любовь к астрономии, которую потом мы изучали в средней школе. Жалко, что в Сиэтле не бывает таких ночей. Я бы мог как и тогда разобраться в ночном небе, тем более что Сиэтл и наш Кишинев находятся на одной и той же 47 параллели Северной широты. Сразу нашел бы и Полярную звезду (первую в созвездии Большой Медведицы), созвездия Малую Медведицу, Орион, Вегу, Млечный Путь.

К вечеру на улице всегда было пыльно и шумно. Стада коров и овец возвращались с пастбища. Каждый хозяин выходил и ожидал у ворот своих коров или овечек. Во дворе у каждого был виден костер, на котором в чаунке варилась мамалыга – хлеб насущный молдавских крестьян. Еще помню, как каждое лето на окраине деревни появлялся табор молдавских цыган, которые прибывали на покрытых брезентом повозках. Сразу по прибытии молодые цыганочки с вплетенными в волосы украшениями в виде больших монет (Пушкинские Земфиры), расползались по деревне заниматься своим промыслом, гаданием по ладони. Мужчины цыгане разворачивали свои кузнечные и литейные хозяйства. Крестьяне приходили к ним ремонтировать сельскохозяйственный инвентарь, подковать лошадей, запаять дыры в ведрах, бачках и других металлических емкостях. Такой табор имел право оставаться в деревне не более 4-х дней. С места они снимались ночью, и крестьяне с близлежащих дворов часто после этого недосчитывались куриц, уток, поросят, или из чего-то другого, что плохо лежало во дворе.

Продукцию нашего огорода надо было продавать на базаре (по-молдавски – ярмарок) в базарные дни, или на улицах по соседним деревням, где надо было громко кричать, чтобы люди услышали. Чтобы приехать рано утром (расстояние примерно 10 – 15 км), мы выезжали сразу после полуночи на двухконной повозке, куда погружали весь наш товар. Часов не было, время мы определяли по расположению Большой Медведицы. Она крутится вокруг Полярной Звезды (фактически вращается естественно Земля). В те же ночи, когда небо было затянуто тучами, часами нам служило пение петухов. Интересно, что продукцию мы продавали за деньги, либо обменивали на яйца или кукурузную муку. Приносит к примеру хозяйка миску муки. Количество определяется на глаз, без весов. И это обменивается на 30 перцев или определенное количество помидор. Все без весов, на глазок.


Наши отношения с молдаванами были очень хорошие. Мы дружили с семьями попа Чакира, директора школы Беленко, дьячка Бунеску, учителя Петра Крэчун, с другими семьями более культурных крестьян - Профира Миху, Петра Мырзу, Василия Писару, Николая Костровец и др. Директор школы Беленко изрядно любил выпить, особенно водку. Кроме этого он еще очень любил красивую учительницу Женю Бунеску, жену дьячка. Жена директора, женщина с неуравновешенной психикой, часто устраивала Жене скандалы прямо во время уроков, в присутствии учеников. А вот дьячок, муж Жени, относился к этим вещам совершенно равнодушно.

В каждом селе церковь носила имя какого – то святого или религиозного праздника. Этот праздник назывался «Храм». В нашем селе это праздновалось в день религиозного праздника Чуда. Из других деревень приезжали родственники и знакомые жителей нашей деревни. Гуляли три дня подряд. Нас приглашали со всех сторон. В вине не было недостатка, самым популярным блюдом были голубцы (голуште по-молдавски, сармале по-румынски).

Недалеко от нашей деревни, в городе Оргееве жили наши родственники Виники, тетя Маня (сестра матери) и дядя Герш. Он был управляющим в имении помещика Феди Багдасарова в Иванче (10 км от Оргеева). Были Виники зажиточными людьми и детей они не имели. Ко мне и к моей сестре Циле они относились как к собственным детям. Они помогли моим родителям перебраться в Оргеев, уступив им часть своего дома (флигелек во дворе). Когда заканчивался сезон овощей и начинались занятия в школе, мы переезжали в город на зимовку. Как только снег начинал таять, отец тут же возвращался в деревню и начинал работать на огороде. Там было маленькое парниковое хозяйство, где он начал выращивать рассаду для овощных культур. А мать, я и сестра переезжали в деревню, когда заканчивались занятия в школе. И так год за годом.

Когда началась война, мои родители и сестра эвакуировались. А тетя Маня и дядя Герш не смогли эвакуироваться, так как тетя Маня была очень больна и не могла вставать с кровати. Они были расстреляны фашистами. Меня в это время уже не было дома, так как я был мобилизован. Уже после окончания войны об этом нам рассказали соседи молдаване. Во время эвакуации родители и сестра жили в глубоком тылу в Киргизии. Они работали в совхозе, где также выращивали овощи. Работали много, но были в безопасности и еды на жизнь хватало. Я был мобилизован и они о моей судьбе ничего не знали. Естественно, они посылали запросы, пытались узнать что-то обо мне. На один из запросов они получили такой ответ: «Ваш сын Гойхман Меер Янкелевич, уроженец Бессарабии, г. Оргеев, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив героизм и мужество, пропал без вести в декабре 1941 года». Эта страшная новость перевернула всю их жизнь. Они горько оплакивали потерю их единственного сына. По завершению войны они вернулись в наш город Оргеев в Бессарабии. Вся их жизнь прошла в труде и любви к детям.

Мать умерла в 1953 году – ей было 63 года.
Отец умер в 1956 году – ему было 73 года.
Вечная им память.

 

Вернуться к началу

Детство и школьные годы.

Мои первые воспоминания относятся к возрасту 5 лет. Недавно я обнаружил, что помню маленький стишок, наверное первый, который я декламировал в том возрасте. Именно за этот стишок отец всегда хвалил меня, когда мы были в гостях у знакомых крестьян из нашей деревни. По-молдавски с русским алфавитом он звучит так:
     Кэцелуш ку пэру крец
     Фурэ рацэ дин котец
      Ел се журэ кэ ну фурэ
     Дар лам принс ку рацэ ын гурэ.
В переводе на русский звучит так:
     Маленькая собачка с мохнатыми волосами
     Крадет утенка из курятника.
     Она клянется, что не крадет,
     Но я поймал ее с утенком в зубах.

Помню, как ходил в детсадик (по-румынски – грэдина де копий). Воспитательница была мадам Минчунэ. У нас был альбом, где были нарисованы контуры птиц и домашних животных. Мы иголками прокалывали эти контуры, а потом иголкой с ниткой обшивали его через проколотые дырки. В этот же детсадик ходил и мой двоюродный братик, Элик Галбинский, сын Неси, сестры матери. Я хорошо помню, когда он просился в туалет, то всегда хотел, чтобы и я пошел с ним тоже, потому что сам он не мог застегивать пуговицы.

Хорошо помню, как первый раз пошел в школу, в первый класс начальной школы. Учительница, мадам Кроитору, знакомилась с учениками. Дошла очередь и до меня. – Кто Гойхман Меер. – Я молчу. А тебя как зовут, спрашивает она меня. Я отвечаю – Гойхман Хайм. Пускай придут родители. Вскоре все выяснилось. Когда я родился, меня записали Меер. Как принято, по имени дедушки отца. Потом я сильно заболел. Докторов не было, лечили по иному. Достаточно было дать другое имя. Мне его изменили на Хайм (здоровье). Ну а по документам я - Меер Янкелевич. Позже уже взрослым после всех метаморфоз стал Мироном Яковлевичем. Для родителей, близких родственников я остался Хайм –Хаймалы. В дальнейшем мне добавили еще одно имя – Гал. Дело в том, что я был самым лучшим бегуном в школе. А в то время в Румынии победителем марафона стал один спортсмен по имени Гал, и одноклассники стали и меня так называть. Таким образом для всех моих друзей это имя укоренилось навсегда. Для моих племяниц я - дядя Гал, так как их родители учились в той же школе. Дело доходило до курьезов. Получаю поздравительную телеграмму из Москвы, от Лени Франта (брата Сони). Он передал текст телеграммы по телефону. А телефонистка рассудила: как так, дорогой Гал, наверное Галя. И я получаю телеграмму. Дорогой Гал (или Галя). Поздравляем и т.д.

В первом классе начальной школы, я помню имел двух друзей. Саня Барбарош и Володя Мирошниченко. Они меня называли Хаймом. Володю Мирошниченко после войны я встретил в Кишиневе. Он пошел по полиграфической линии и стал главным инженером большой типографии в Москве.

Еще я помню, что посещал одно заведение, которое в еврейской лексике называлось "хейдер". Частный учитель, обычно это был старик, организовывал у себя дома что-то вроде класса, где он обучал маленьких мальчиков читать и писать на идиш. Он держал в руках палочку - указку (называлась она "татл"). Он указывал ею на буквы еврейского алфавита, а ученик должен был повторить за ним название этой буквы. Эти учителя назывались "меламед". В Оргееве были два таких хейдера.  В хейдере, где я занимался, учителя звали "Эршл дер Меламед".  Учителя второго хейдера звали "Мендэлэ дер Какер".  Это был низкий старик с большой рыжей бородой. Одежда на нем была почти такого же цвета от грязи и жира, скопившихся на ней за много лет.

Из детских впечатлений еще помню, что было принято, когда рождался мальчик, то его родители устраивали мероприятие, которое называлось "Крышмылейнын".  На него приглашали учеников одного из хейдеров и каждому ребенку вручался пакетик, который назывался "батл" и в котором были дешевые конфеты, несколько орешков и домашнее печенье.  Некоторые дети говорили, что у них дома есть еще маленький братик, и тем самым выпрашивали еще один батл.

В хейдере я научился читать и писать на идиш.

В Оргееве имелись и еврейские организации, финансируемые Джойнтом.
ОЗЕ - организация, где оказывали медицинскую помощь, проводили некоторые физиотерапевтические  процедуры, которые были известны в то время. Для девочек там были также профессиональные классы шитья, а для мальчиков - специальный цех, где учили столярному делу, из которого вышли все профессиональные столяры  Оргеева.

Было в Оргееве и другое учебное заведение, которое называлось "Талмутойре" (Талмуд Тора). Фамилия директора была Шерман. Здесь учили иврит (лушенкойдиш) и основы еврейской истории. Учились там в основном ребята, которые не поступили в гимназию (румынская средняя школа). В свободное от занятий в гимназии время, я один год тоже учился в этой еврейской школе. До сих пор помню много слов из иврита
йелед - мальчик; йолда - девочка; маим - вода;  яин - вино; лэхэм - хлеб и много других слов. Правда говорить на иврите я не научился, так как мало посещал эти лекции.

Кроме того в городе были люди, которые хорошо знали иврит и которые давали частные уроки на дому детям более состоятельных родителей. Моя жена Соня занималась у известного оргеевского учителя  по фамилии Махлис и она довольно сносно говорила , читала и писала на иврите (лушенкойдиш).

Сейчас немного о городе Оргееве, где прошли мои школьные и юношеские годы.
Оргеев (по еврейски - Уриф) был уездным городом Бессарабской губернии (это до румын). По ориентировочным данным население Оргеева составляло 15 тысяч. Из них примерно половина – евреи. Остальные – молдаване, немного русских, украинцев, считанные греки и один турок, Хаджи-Коле, который был вратарем футбольной команды Оргеева. Молдаване жили на окраине города. На главной улице, Александровской, жили румынские чиновники. На ней же находились государственные учреждения, мужская и женская гимназии. В конце улицы была тюрьма, которую называли острог. Остальные улицы: Торговая, Бессарабская, Почтовая, Николаевская - были заселены евреями. При доме свой бизнес: продуктовый магазин, закусочная, ресторанчик, оптовые магазины, которые снабжали товарами весь уезд, мануфактурные магазины, обувные, галантерейные и т.д. Мастерские: сапожные, портняжьи, шляпочные, прочие; большой базар, две мельницы, две маслобойки, 12 синагог, кафедральный собор и еще 2 церкви, около 30-ти адвокатов, два десятка докторов. Я их всех помню по фамилиям. Мы с Симой, уже живя здесь в Сиэтле, как-то пересчитали их всех по фамилиям.

На главной улице, Александровской, находился большой ресторан, который почему-то назывался Клуб. Это было место, где румынские офицеры по вечерам играли в карты. Богатые люди справляли здесь свадьбы, устраивали балы, отмечая знаменательные даты жизни. В городе был один кинотеатр (хозяин – Рабинович). Позже появился еще и летний кинотеатр под открытым небом. Называли его Буф. Кино в то время было еще немое. Картины шли в основном американских киностудий - Голливуд, Fox Movieton, Metro Goldvin Meyer. Все это показывалось в начале картин, в титрах. Показывали и советский фильм "Буря". Участвовали в них артисты: русский Иван Мозжухин, всемирно известная Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Мая Вест (женщина с полными формами), Сильвия Сидней, Шарли Темпл (актриса с детского возраста, родом из Австралии). Шли картины Чарли Чаплина – "Огни большого города" и др. Шли и французские картины, где были заняты актеры: Шарль Буае, Даниэль Дарье, Морис Шевалье и др. Когда появилось звуковое кино, шло много картин, где главные роли исполняли артисты – певцы. Жан Кипура из Вены и всемирно известный Иосиф Шмидт родом из небольшого местечка в Черновицкой области. Шмидт был очень низкого роста, но голос имел необыкновенный. Еще с юных лет оказался в Берлине, а затем в Америке. Сделали с ним несколько фильмов, где по сюжету он купается в богатстве, но не везет ему в любви из-за его маленького роста. Я до сих пор вспоминаю чарующие звуки его вальса из фильма “Когда ты молод, тебе принадлежит весь мир”. Часто напеваю песенку “Саразетта”:
     Саразета, Саразета, Ла марина,
     Петрована ла мурата,
     Зангаропа, Зангаропа, Пешларара,
     Саразета Ле Руве,
     Тиритомба, Тиритомба,
     Тиритомба Ле руве.

Песни в его исполнении можно было услышать по всем радиостанциям мира. Особенно часто передавало их радио Берлина, так как он пел в основном по немецки. Когда я писал эти строки, я спросил сына Алика, слышал ли он про Иосифа Шмидта. Он ответил, что нет. Ведь все это происходило лет за 15 до его рождения. Он попросил меня подождать, и где-то через пару минут дал мне распечатку на трех страницах с подробной биографией Иосифа Шмидта с такими деталями, о которых я раньше и не догадывался. А еще минут через десять на экране компьютера я увидел и услышал как Иосиф Шмидт поет Саразету (ссылка). Через несколько минут мы увидели, как эту же песню исполняют Муслим Магомаев с Тамарой Синявской (ссылка). И все это называется Интернет – чудо нашего века, с помощью которого можно узнать многое из нашего прошлого реального мира, а также виртуально смотреть на будущий мир.
Что касается Иосифа Шмидта, то он обьехал с концертами все страны Европы, Америку, часто посещал свои родные Черновицы. Пел во многих фильмах, но вскоре они были запрещены в Германии. Скончался он в 1942 году в возрасте 38 лет в лагере для перемещенных лиц в Щвейцарии, откуда он не смог выбраться в Америку.

 

Иосиф Шмидт

 

Другие достопримечательности города Оргеева – река Реут, гора Иванос, городской сад, который назывался Питомник. В городе также имелись 2 официальные аптеки и много аптечных магазинов, которые не имели права изготавливать лекарства по врачебным рецептам, но тем не менее изготовляли.
Из докторов самым знаменитым был доктор Ниренберг, бывший полковник медицинской службы в царской армии. В одно время в городе появился доктор хирург Лашку, который имел небольшую клинику. Он делал самые сложные для того времени операции. Ему ассистировала его жена – медсестра. Все свои операции он проводил естественно без современных лабораторных анализов. В то время даже не знали, что такое кровяное давление. У его клиники днем и ночью дежурили повозки с больными из деревень, которые ждали очереди на операцию, так как записи на прием (appointment) еще не было и в помине. Не думаю, что у него был телефон. В то время было принято детям вырезать гланды. Помню хорошо, когда родители привели меня и сестру на эту операцию. Я оттуда выскочил и бежал без остановки до нашего дома, который находился в другом конце города. Сейчас доказано, что в этом не было необходимости, так как эти гланды выполняют определенную задачу в здоровье человека. В то время еще шла большая война между детьми и родителями по поводу приема рыбьего жира (фиш-шмольц). Дети очень не любили его пить. Они выпрашивали и добивались от родителей выполнения всех своих просьб за согласие проглотить заветную ложку рыбьего жира.

Был еще доктор Бурд, который говорил с каким-то женским еврейским акцентом, за что он нравился всем больным старушкам и был известен по всей округе. После войны он жил в Кишиневе в соседнем доме, и мы часто видели там бывших оргеевцев, которые приходили посоветоваться со старым опытным доктором. Его дочь с семьей живет сейчас в Сан-Диего.

Помню еще доктора Берковича, веселого бедняка, который имел мало посетителей, мало волос на голове и мало денег в кармане, но всегда шутил и никогда не унывал. Когда заходил разговор о лысине, он говорил – "У тебя тоже лысина, но она покрыта волосами". Как и другие врачи, он не избежал репрессий и умер где-то в Сибири.
В старые времена жители Оргеева имели странную репутацию. Про Оргеев говорили, что там живут одни сумасшедшие. Ходил даже такой анекдот. Спрашивает один человек другого – Ты из Оргеева? – А тот отвечает – Ты сам сумасшедший.

Телевидения не было и в помине. Радиоприемники были только у богатых людей. Известия получали из газет, которые выходили в Бухаресте: "Диминяца" (Утро), "Адеверул" (Правда), "Юниверсул" (Вселенная). Они были рупором основных политических партий.
В Кишиневе выходила одна газета на русском языке – "Бессарабское Слово".

Срочные правительственные постановления, приказы местных властей передавались следующим образом. На пересечение двух улиц приходит полицейский с одним барабанщиком, который начинает стучать двумя палочками по маленькому барабану. Жители ближайших домов, которые слышат этот стук барабанщика, собираются вокруг полицейского и он зачитывает им все эти постановления и приказы. Затем они переходят на другой перекресток и так далее, пока не обходят весь город. Именно так сообщали все это еще и потому, что большинство людей были неграмотные или полуграмотные и газет вообще не читали.

Другие срочные известия передавались следующим способом. Продавец газет ходил по городу и кричал:  «Экстренная телеграмма» и продавал листочки с этим срочным сообщением. Я помню среди таких новостей следующие: Линдберг впервые совершил беспересадочный перелет на самолете из Америки в Европу; дирижабль «Гинденбург», прилетевший из Европы в Америку, загорелся в момент причаливания на станции прибытия (около Нью-Джерси), и 60 пассажиров из 90 сгорели вместе с ним. После этого случая больше не стали использовать дирижабли для перевозки пассажиров. Правда в наше время об этом снова стали говорить.

Другой случай, который ярко остался в моей памяти, это столкновение двух пассажирских поездов на станции Фрикэцэй. Я вспоминаю этот случай в связи со следующим обстоятельством. Примерно в 1935 году под влиянием уже гитлеровской Германии, в Румынии появились партии и организации прогитлеровской ориентации. В связи с этим король Карл II обьявил в стране чрезвычайное положение и прекратил действие конституции. Во всех уездных городах Румынии вместо префектов были назначены военные. В наш город был направлен подполковник Миронеску, герой Румынии в 1-ой Мировой войне. (Обратите внимание, я – Мирон, а он – Миронеску). Это известие также было сообщено экстренной телеграммой. Вечером в городе прошла манифестация в поддержку действий короля. Перед народом появился никому неизвестный подполковник Миронеску, кавалер высшей румынской награды – ордена Михая Витязу. Это была белая пелерина с вышитым крестом, в середине которого была инкрустация: маталлическая позолоченная часть ордена. Посланник короля выступил с речью перед народом, обьяснил сложную политическую ситуацию в стране, просил народ подчиняться законам. Вскоре он начал везде внедрять военные порядки. Это было где-то в ноябре, декабре. А на рождество он собрался домой, в г. Галац, чтобы провести праздник в кругу семьи. Он выехал из Оргеева в Кишинев на автомашине префектуры и там собирался сесть на поезд Кишинев – Галац, но опоздал, поезд уже отошел. Тогда Миронеску приказал шоферу догнать поезд на станции Ревака. Шоссейная дорога здесь идет рядом с железной дорогой. Водитель на максимальной скорости сумел обогнать поезд и Миронеску успел в него сесть. А примерно через час пришла экстренная телеграмма. Два пассажирских поезда столкнулись на станции Фрикэцэй. Газеты потом писали, что Миронеску был зажат между двумя вагонами, кричал, чтобы его застрелили, и умер вскоре после освобождения из этой ловушки.

Другой случай для экстренной телеграммы. Король Румынии Карoл II развелся с женой, греческой принцессой Еленой, и отослал ее домой в Грецию. Вскоре он отказался от престола в пользу своего сына Михая, которому было 12 лет. Пока Михай подрастал, страной должен был руководить Регентский Совет из трех человек. Младший брат Карoла принц Николай, патриарх Румынии, а также председатель Верховного суда Буздуган. Сам же король Карл II уехал за границу, прихватив с собой мадам Лупеску, еврейку с румынской фамилией. История их знакомства такова. Говорили, что она ежедневно гуляла перед королевским дворцом, который находился в центре Бухареста, на главной улице «Calea Victoriei”. Это заметил секретарь короля, и вскоре она предстала перед королем в королевском дворце уже в другом амплуа.
Лет через пять король Карoл вернулся в Румынию и снова стал править Румынией. Видимо, все это были маневры политических партий. Восьмого июня, день возврата короля, стал национальным праздником в Румынии. Перед началом войны он вынужден был снова оставить трон в пользу сына Михая, которому было уже 19 лет. Но все это время Карoл оставался с мадам Лупеску. Они были вместе до конца жизни и умерли где-то в Португалии.

Я хорошо помню и другое событие, о котором мы также узнали из экстренной телеграммы. Король Англии Эдуард YIII вдруг отказался от престола. Дело в том, что он женился на разведенной американке мадам Симпсон. По канонам англиканской церкви король не мог жениться на разведенной женщине. Но любовь оказалась сильнее, она перевесила престол самой великой в то время империи мира. Королем Англии стал его младший брат Георг YI, чья старшая дочь Елизавета - нынешняя королева Англии Елизавета II. А бывшего короля Эдуарда назначили губернатором Багамских островов. Эта территория Англии состоит из около 300 небольших островов, разбросанных в Мексиканском заливе, недалеко от берегов Флориды. Последние годы жизни они провели во Франции.

Все эти события были поводом для экстренных телеграмм. Если посерьезнее вдуматься, то приходишь к выводу, что быть королем еще не значит быть счастливым. Я думаю, что последний царь России Николай II вряд ли был счастливым человеком. С одной стороны, он должен был до конца выполнить роль самодержавца России, с другой стороны, все это происходило в условиях социальных потрясений начала 20-го века. Вряд ли это принесло ему счастье.
Мне вспоминается по этому поводу одно стихотворение из нашего школьного учебника немецкого языка. Я до сих пор помню его наизусть. Если перевести его на русский язык, то подстрочник будет звучать примерно так:
   Стоит церквушка в деревне,
   вдоль дороги галдят курицы,
   с поля едет воз с сеном,
   наверху сидят Ганс и Лиза.
Поэт кончает стихотворение такими словами,-
   будь я королем,
   я бы взял себе к трону этот воз с сеном.
Понятно, что Ганс и Лиза счастливее короля. То же и в песне Пугачевой,- «Все могут короли. А жениться по любви не может ни один король». Я думаю, что в наше время вообще никто не женится по любви, а женятся по интернету, и не по одному разу.

Еще про один случай, который заслужил экстренную телеграмму. После прихода Гитлера к власти в Германии (1933 г.) в Европе шла большая дипломатическая работа по сколачиванию блока коллективной безопасности во главе с Францией. В него должны были войти Италия и Малая Атланта (Югославия, Румыния и Чехословакия). С этой целью югославский король Александр отправился пароходом во Францию. В марсельском порту его встретил министр иностранных дел Франции Луи Барту. Королева сразу поехала поездом в Париж, а король Александр и министр Барту направились в центр города Марсель, где должна была состояться официальная часть встречи. Недалеко от центра города, кортеж был обстрелян террористом. Король Александр и министр иностранных дел Франции были убиты. Уже здесь в Америке я где-то прочитал, что это покушение было совершенно под непосредственным руководством Геринга. Газеты тогда детально описывали, как это трагическое событие было сообщено королеве, которая находилась в поезде на пути в Париж. После этого последовали убийства канцлера Австрии Дольфуса и двух премьер министров Румынии, о которых я пишу в другом месте. И все это дело рук гитлеровской Германии.

Сейчас пора упомянуть о королевах красоты. В те годы, более чем 70 лет тому назад, также ежегодно избирали Мисс Мира. Это мероприятие проходило в американском городе Гальвестон (Galveston), что на берегу Мексиканского залива, недалеко от города Хьюстона, штат Техас. Насколько я помню, это было в 1934 или 1935 годах. Одна красавица из нашего города Оргеева, ее звали Тамара Далаква, поехала в Бухарест, где выбирали Мисс Румыния. В том году Мисс Мира стала красавица из Австрии. Представительница Румынии Магда Думитреску заняла второе место. Так как телевидение в то время находилось в эмбриональном состоянии, то все эти новости мы узнавали из газет или экстренных телеграмм.

В кинотеатрах был такой порядок. Сеансы повторялись непрерывно, один за другим. Если ты купил билет, то можешь прийти в середине сеанса и находиться в зале сколько хочешь. Места не были пронумерованы. Садились там, где было свободно. Это связано видимо было с тем, что тогда жизнь не была так расписана по минутам, как сейчас, и прийти точно к началу сеанса было проблематично. Приезжали в город еврейские театральные труппы с артистами. Сиди Таль (в советское время она стала Заслуженной артисткой Украины), Джина Златая, Иосиф Лейбович и др. Сюжеты постановок переплетались с песенками из еврейского шансона. Некоторые из них я помню до сих пор. Их гастроли продолжались по 2 – 3 недели.

В это время я уже давал частные уроки по математике и имел свободную копейку, так что покупал себе абонемент и ходил на все представления. Приезжали разные фокусники и факиры. Помню одного из Индии, по фамилии Кинг. Он демонстрировал один сногсшибательный номер. С ним работала женщина, которую он называл «медиум». Говорили, что это была его жена. Движением рук вокруг ее головы, он доводил ее до состояния, когда она становилась как мертвая, тело становилось твердым, как доска. Два человека из публики поднимались на сцену, клали ее голову на спинку одного стула, ноги на спинку другого стула. Она лежала как доска, затем человек из публики садился на ее живот. После этого ее как бревно подымали. Затем факир манипуляциями рук, как будто с трудом, выводил ее из этого состояния. Лицо ее становилось синее, она начинала очень тяжело дышать. Он демонстрировал и другие номера, которые я потом видел в репертуаре Мессинга.

Приезжали борцы во главе с русским богатырем Иваном Заикиным, чемпионом мира по русской борьбе. Между прочим, после революции он, как и многие другие артисты, певцы и работники русской культуры, остался за границей. Иван Заикин нашел убежище в городе Кишиневе. Улица, где находился его дом, потом была названа его именем. После его смерти в доме был организован музей его имени. Он показывал разные эксцентрические номера. Забивал гвозди в доску голой рукой. Из прута железа завязывал галстук вокруг шеи. На его грудь клали деревянный щит, и машина проезжала по нему. Уже после войны, в Кишиневе, помню, он приходил на Ильинский базар (недалеко от дома, где мы тогда жили). Уже старый, осунувшийся, с толстой палкой, инкрустированной красивой резьбой. Вокруг него собирались люди, угощали его стаканом молодого вина, которое крестьяне продавали на базаре прямо из бочек.

Заикин. Афиша тех времен.


Итак, после окончания начальной школы, я поступил в первый класс гимназии (средняя школа). Называлась моя школа – Лицеул Василие Лупу, по имени Воеводы Молдовы Василия Лупу, летняя резиденция которого находилась в Оргеевской крепости (начало 17 века). В 30-годы прошлого века румыны возвели ему в Оргееве величественный бронзовый памятник, чтобы продемонстрировать принадлежность к Румынии этой спорной территории, Бессарабии. В 1940 году, когда Советы оккупировали (вернули себе) Бессарабию, они быстро убрали этот памятник из центра города и пристроили его во дворе кафедрального собора, который между прочим был возведен в 17-м веке также воеводой Василием Лупу. После этого краткого экскурса в историю, вернемся к нашему лицею, где я проучился 8 лет. Порядок и дисциплина здесь были, можно сказать, строгие. Униформа – обязательна. Каждый лицей имел свой цвет формы и фасон шапки. На левой руке из куска красного материала был вышит личный номер гимназиста, который оставался неизменным до окончания школы. Мой номер был – 70. И выглядело это так:
LVL
70

Это обозначало: Liceul Vasile Lupu – 70.

Коль зашла речь о дисциплине, то будет уместно упомянуть и следующее. После того, как в 1918 году Бессарабия перешла к Румынии, мужская и женская гимназии стали называться лицеями. Среди учащихся сохранился русский обычай: за 100 дней перед окончанием школы выпускники мужской и женской гимназий собирались на общий вечер. Мероприятие это называлось: "стодневка". Румынские учебные власти видели в этом русском обычае нарушение школьной дисциплины. Поэтому эта встреча проводилась в секрете от дирекции гимназий, на квартире одого из учеников или учениц. Мы проводили это мероприятие по всем правилам секретности на просторной квартире ученика Исаака Шапошника. Играл патефон, мы танцевали, было скромное угощение, без спиртных напитков.   Короче говоря, веселились до утра. Перед уходом сфотографировались на ступеньках дома. К сожалению, эта фотография не сохранилась. В общем, все прошло благополучно. Но за год до нашего выпуска такая встреча закончилась плачевно. Одна из учениц предательски сообщила дирекции дату и квартиру, где все это будет происходить. В разгар гуляния на место события прибыли директор мужской гимназии Василий Васильевич Маху и директриса женской гимназии мадам Ангел. Они констатировали нарушение школьной дисциплины и естественно последовало наказание. Оба класса, и мужской и женский, были в полном составе исключены из школы на месяц. Тогда выпускникам было по 19 лет, и выходит, что они не имели права собраться и погулять, даже не в ресторане, а на частной квартире. В то время и в помине не было понятия о правах человека, тем более - об организациях по защите  прав этого человека.

 В гимназиях средней школы преподавателей называли – профессор. В университетах их называли – университетский профессор. Кроме преподавателей, была еще и должность "педагог", что-то вроде воспитателя. Они следили за порядком во время перемен, чтобы в классах соблюдалась тишина, во время отсутствия профессора. Кроме того, педагоги посещали дома учеников, которые отсутствовали в школе, чтобы убедиться, что ученик болеет, или просто прогуливает. В 1918 году, когда Румыния оккупировала Бессарабию, в нашем городе Оргееве были две гимназии, мужская и женская. Все преподаватели были русскими, и они остались на месте. Они не торопились в Россию, где произошла революция. Из Бухареста посылали только преподавателей румынского языка и литературы. Все русские преподаватели были выпускниками московских, санкт-петербургских и киевских университетов. В 1928 году, когда я поступил в лицей (среднюю школу), они все уже сносно говорили по румынски.

Оценки знаний – отметки выставлялись по 10-ти бальной системе. Каждый ученик имел право в течение четверти один раз по каждому предмету отказаться от ответа. Называлось это – Refuz (отказ). Об этом он должен был сообщить преподавателю в начале урока. По каждому предмету была в каждой четверти письменная контрольная работа, о которой преподаватель обьявлял заранее, и одна письменная работа без предварительного обьявления, “extemporal”. Средняя отметка по устным и письменным работам определяла среднюю оценку по данному предмету за четверть.
Оценки 5 – 6 - удовлетворительно.
7 – 8 - хорошо
9 – 10 - отлично.
Ниже 5 – это непроходной балл, это было плохо.

Я вообще-то учился не плохо. Оценки имел: 5-6-7 иногда 8, по успеваемости был примерно в первой десятке. В класе было 25 человек. Никогда не получал оценку ниже 5. Но один раз случилась беда. Это было на уроке румынского языка у профессора (учителя) Константина Вартик. Речь шла об одном румынском летописце Ионе Некулче (Jon Neculce), который жил в 16 веке. Отвечал я не у доски, а с места. Я рассказывал о каком-то историческом событии, которое произошло в 1598 году от Христа. Последовал вопрос учителя: от рождения или от смерти Христа. Как сейчас помню, я собирался ответить правильно: от рождения. Но где-то на долю секунды, до того как я ответил, с задней парты последовала подсказка: « от рождения». Получилось, что я повторил то, что мне как-бы подсказали. Учитель отреагировал моментально: «Садись, двойка» . И в классном журнале против моей фамилии появилась цифра 2. Она же появилась и в моем дневнике. В моей голове уже вырисовывались далеко идущие последствия этого события. Если в четверти будет ниже 5, то и средняя годовая может оказаться ниже 5, а это значит, что перед началом следующего учебного года, мне предстоит переэкзаменовка по всему годовому курсу этого предмета. Т.е. все лето надо готовиться к этому. В народе это называлось: передержка. Как в старое время, когда Бессарабия еще была в составе России. А если не сдашь эту передержку, то оставляли на второй год в том же классе. Отставать от своих классных друзей – стыд и позор. Вот что творилось тогда в моей голове. Пришел домой как убитый. Мне было тогда лет 14. Сначала рассказал это по секрету моей старшей сестре Циле, а уже затем и матери. В пятницу вечером приехал из деревни (с огорода) отец. Все это стало известно и ему. Никто меня не ругал, наоборот, все старались меня успокоить. От родителей я вообще никогда не слышал громких и грубых слов. Из их слов мне больше всего запомнилось одно: Хаймалы. Отец подумал и решил, чтобы разобраться в этом вопросе надо пойти домой к профессору господину Вартик. По лицу, по одежде и по простому молдавскому языку отца, учитель увидел, что перед ним обыкновенный трудовой человек, и видимо почуствовал к нему симпатию. Он сказал: пускай ваш сын хорошо учит уроки и не слушает подсказок одноклассников. Так и произошло. Я получил хорошие оценки по письменным тестам, один раз он еще вызывал меня к доске, и за четверь я получил желанную 5. Это был единственный срыв по успеваемости за все время учебы в школе.

После окончания гимназии (средней школы), для того чтобы поступить в университет и получить высшее образование, надо было сдать один очень серьезный экзамен и получить диплом бакалавра. Для этого по всей Румынии создавались специальные комиссии по приему этого экзамена.  За каждой комиссией было закреплены определенные школы. Выпускники нашей оргеевской школы были закреплены за комиссией, которая находилась в Кишиневе. Председателем комисси был университетский профессор, а членами комисси были профессора (преподаватели) из гимназий. Но ни один из них не мог быть из тех гимназий, которые были прикреплены к данной комиссии.   Членами комиссии были преподаватели других гимназий Румынии, а местных отправляли в другие комиссии. Состав приемных комиссий публиковался в печати за день до начала экзаменов. Это делалось во избежание злоупотреблений и сдачи экзаменов "по блату". Я успешно сдал этот экзамен и был квалифицирован 12-м из 40 получивших диплом бакалавра в нашей группе. Те, кто не смог сдать этот экзамен, могли продолжать учебу и получить специальное образование в средних учебных заведениях, вроде наших техникумов, либо найти себе применение в жизни на другом поприще.

 

Вернуться к началу

 


Мои школьные учителя.

Директор школы Маху Василий Васильевич, руссифицированный молдаванин, родом из Бессарабии.
Он хорошо говорил по румынски. Он преподавал математику и астрономию. Носил маленькую, острую бородку и большие усы, которые часто подкручивал руками. Приличный животик, всегда подтянутый. Шел размеренными шагами и при каждом шаге как будто нагибался вперед. Всегда прилично одетый в синий костюм, летом – в белый. Вместо галстука носил большой бант, чтобы не сказать бабочку. Во время обьяснений часто по окончании предложения, выговарил слово «Ну,с». Особенно я любил тригонометрию. До сих пор досконально помню все ее основы и смог бы и сейчас выдержать любой экзамен по этой дисциплине. Его лекции по астрономии заложили мою любовь к небу. Если в ясную ночь я поднимаю глаза к небу, то сразу нахожу Полярную звезду и другие созвездия Северного полушария. Об это я уже писал раньше.

Филипенко, преподаватель физики и химии, чудаковатый старичок.
Все что он зарабатывал – расходовал на путешествия. Был почти во всех странах Европы и Северной Африки. По тем временам – это было очень много. И он по первой просьбе с охотой рассказывал, что он там видел. Про коммунизм он имел такое определение: «Если ты сказал слово коммунизм – это тоже самое, что ты сказал слово бандитизм». Он говорил, что знание на оценку 10 имеет только бог. Он, учитель знает только на 9. Самый лучший ученик класса по фамилии Кроитору, знает на 8. Все остальные «смертные» ученики знают на оценку от 1 до 7. Бывало вызывает ученика к доске, а тот не знает, что отвечать. По сигналу от него, мы сочувствуя ему, начинали задавать вопросы учителю. Он охотно отвечал нам, и это тянулось до звонка. А потом он говорил ученику у доски - «ты имеешь счастье, что они заняли меня вопросами». Иногда ученик просился выйти из класса по нужде, потом второй, третий, четвертый и т. д. Тогда он говорил: «Больше никого не пускаю. Вы что хотите, чтоб я один остался в классе?» Несмотря на все эти его странности, его лекции были интересными и поучительными и возбуждали у меня любовь к химии. Знания ее основ свежи в моей памяти до сих пор.

Мадам Похоацэ, преподавательница немецкого языка.
Старая дева, всегда как будто улыбалась. Фигура неидеальная, крупные черты лица. У нее были какие-то немецкие корни. За ней ухаживал педагог Донцу. Я очень любил этот предмет в таком виде, как она его преподавала. Очень много о немецкой литературе, много стихотворений, которые мы должны были знать наизусть. Я помню некоторые из них до сих пор. По этому предмету я получал оценки не ниже 8 (что соответствует сегодняшней 4). Вообще знание немецкого языка пригодилось мне во время войны и может быть по стечению обстоятельств и спасло мою жизнь. Но не все ученики, особенно лентяи, имели о ней хорошее мнение. Кто-то из старших классов составил о ней песенку в неприличных тонах, где ее называли Кримхильдой, отрицательным персонажем из немецких сказок. Перевод на русский язык примерно такой:
   Когда в классе появляется Кримхильда
   С сумашедшею улыбкой на устах,
   Тревога овладевает учеником,
   И он навсегда теряет надежду.
И кончается словами:
   Кримхильда, уходи, уезжай, уезжай.
   Ты в нашей школе – большой скандал.


Вартик Константин.
Преподаватель румынского языка и литературы, психологии и логики. Мужчина среднего роста, смуглое лицо, маленькие усики на ширину носа. Такие усы были распространены среди румын, особенно политических мужей. Он был идеалом серьезности, с которым он относился к преподаванию своих предметов, и справедливости в определении знания учеников. Удивительно скромный человек. Это было видно даже по тому, как он расписывался. Он просто писал «C. Vartic» Калиграфически выводил свою фамилию, без закруглений, хвостиков и т.д. Его уроки проходили на одном дыхании, все случали его внимательно.
Позже он пошел на большое повышение, стал генеральным инспектором Управления образования всей Бессарабии.

Николай Александрович Александров, учитель рисования.
Знал слабовато румынский язык. Приносил на урок гипсовую птицу, ставил ее на стол. Мы должны были ее рисовать. После этого он обходил всех учеников и смотрел, что они там натворили, и говорил: «Смотри на птицу и скажи, клюв у нее должен быть немного больше или немножко-немножко меньше?» Попробуй угадай, и если отвечал неправильно, он говорил: «Не забудь, что смотреть – это еще не значит видеть».

Шамрай Владимир, учитель физкультуры.
Родом из нашего города Оргеева, выпускник Бухарестского университета физической культуры. Когда мы были в последнем классе школы, по просьбе группы учеников, он организовал кружок бальных танцев (за дополнительную плату). Он нас учил танцевать танго, вальс, фокстрот, шимми, румбу.

Мадам Наврод.
Преподавательница французского языка, жена прокурора. Маленький острый носик. Всегда красиво одетая и накрашенная, она могла нравиться не только господину прокурору.

Руссу Феоктиста Георгиевна.
Преподаватель истории. Очень добродушная старушка.

Лукин, преподаватель латынского языка.
Педант первого класса. Когда мы читали стихи на латынском (например из Овидия), он ногой выстукивал ударный слог (дактил, трохей, ямб).
Кроме того, в латинском языке есть 24 предлога, после которых имя существительное должно принимать форму родительного падежа (genetiv) и эти 24 предлога надо было знать наизусть. Я их помню до сих пор, но по-латынски:
Ante, apud, ad, adversus, circum, circa, citra, cis, erga, contra, inter, extra, infra, intra, iuxta, ob, penes, pone, post, preter, supra, versus, ultra, trans.

Хобец, преподаватель географии, одно время и латыни.
Очень эрудированный человек, но русский язык ему не давал покоя и часто он вместо румынского слова употреблял русское. Вместо «Soarele nostru» он говорил «Солнце ноастрэ» и т.п.

Горчак, молдаванин с польскими корнями.
Преподавал естествознание (ботаника, зоология). Всегда одет просто, без галстука. Его уроки были какими-то серыми и неинтересными.
 

Вернуться к началу

 

Мои соученики (с 1-го по 8-й классы гимназии)

1. Анестиади Николай Христофорович. Молдаванин с греческими корнями. Из небольшого села Сэрэтены, Оргеевского уезда. Невысокого роста, тихий, замкнутый парень. Сидел в классе на последней парте. Был одним из лучших учеников класса, особенно по математике, латыни, короче говоря по всем предметам. Все думали, что он пойдет по линии точных наук, а он выбрал медицину. Поступил на факультет медицины Ясского университета (еще при румынах). В советское время он продолжил учебу во Львовском мединституте. Во время войны – полевой хирург, демобилизовался в звании капитана медицинской службы.

 Лейтенант медицинской службы

 

После войны остался жить в Кишиневе. Скоро стал кандидатом, а потом доктором медицинских наук, заведующим кафедрой хирургии Кишиневского мединститута. Сделал первую в Молдавии операцию на сердце. Поздно женился, все не было времени, занимался только наукой. Умер в возрасте 52 лет, от обширного инфаркта. Скончался в машине скорой помощи по дороге в больницу.

 Николай Анестиади с дочкой Родикой

 

 Доктор медицинских наук, профессор

 

Я с ним дружил со школьной скамьи. Мы оба были деревенскими парнями. Очень скромный, всегда готовый помогать своим бывшим соученикам, когда те нуждались в медицинской помощи, содействовал в медицинских учреждениях. Помню, когда бывал у него дома, вспоминали за стаканом чая школьные годы. Много курил, папиросу за папиросой, что видимо и повлияло на ухудшение его собственного здоровья. Он поставил на ноги своего младшего брата Василия Анестиади, который впоследствии стал ректором Кишиневского мединститута. Сейчас кафедра хирургии Кишиневского мединститута носит имя Николая Анестиади. Его именем названа и улица в Кишиневе, где он жил в последнее время. До таких высот поднялся низкого роста, тихий, скромный мой соученик Коля Анестиади, гордость молдавской медицины.

2. Виноградский Мойше. Слабый ученик. После войны командовал в каком-то винном заведении в Кишиневе. Остался верным своей фамилии – ВИНОградский.

3. Банд Лео (Лейбл).  Один из моих близких друзей и завсегдатай нашей компании. После войны стал преподавателем истории в Оргееве. Преподавал он в той же самой школе, в которой мы учились при румынах. Умер рано. Кажется даже не дожил до 70 лет.  Его дети, сын и дочь,  насколько мне известно, живут в Израиле.

4. Грекулов – тоже самое.

5. Гойхман Меер – нижеподписавшийся.

6. Гольденберг Исаак (Изя). Главный латинист класса. Стал учителем молдавского языка, а потом преподавал латынь на кафедре романских языков Кишиневского Госуниверситета. Эмигрировал в Израиль. Мне больше ничего не известно о его судьбе.

7. Гимельфарб Давид. Стал учителем математики. Умер в Израиле.

8. Гримальский Вячеслав. Родственник директора гимназии, староста класса. Красивый парень, больше с ним не встречался. Видимо после войны осел в Румынии.

9. Жовна Исак, стал учителем математики. Последнее время жил в Нью-Йорке. Практически ослеп.

10. Жовна Иосиф. Стал учителем. Мне неизвестно каких наук.

11. Мучник Ефим. Жил в семье без матери. Завербовался в какой-то международный легион и впоследствии оказался майором в Израильской армии.

12. Койфман Зелман (Сема) – тоже деревенский парень. Хороший ученик. Дошел до должности главного инженера треста в городе Сумгаит, Азербайджанской ССР. С помощью интернета мой сын разыскал его в Лос-Анжелесе. Мы с Симой гостили у него. Затем он приехал к нам в гости в Сиэтл. Умер лет 7 назад от рака печени.

13. Кроитору Василий. Отличный ученик. Любимец преподавателя химии. По некоторым сведения он стал в Румынии университетским профессором по истории.

14. Пионтковский Борис. Главный шалун в классе. О нем нет никаких сведений.

15. Леки Леонид. Красивый мальчик, занимался хорошо. После войны стал полковником в Генштабе Румынской армии.

16. Пагис Натан. Сын официального раввина. (Это не Рэбе, а официальное лицо, он вел записи гражданского состояния, вроде загса). Один из лучших друзей моих школьных лет. Мы жили близко друг от друга и целые дни коротали за шахматной доской с ним и с его отцом, Йосифом Йойлевичем. Он стал врачом ухо-горло-нос. После войны еще долго служил в армии, на Дальнем Востоке. Демобилизовался в дожности подполковника медицинской службы. Сейчас живет с детьми в канадском городе Торонто. Кажется, он автор моего имени Гал. С ним веду переписку.


17. Братья Рекис Миша и Рекис Дава. Из интеллигентной семьи. Отец был главным бухгалтером префектуры (вроде уездного исполкома). Миша стал главным бухгалтером военторга в городе Бельцы. Умер рано, когда мы еще были в Кишиневе. Дава стал строителем. Умер тоже рано в городе Баку.

18. Зельцерман Борис. Один из лучших моих школьных друзей. Жил в районном центре Киперчены, что в 5-ти км. от нашей деревни Курлены. Летом во время каникул мы часто встречались, так как в Киперченах жили моя бабушка и мой дедушка с большой бородой. Горячий сторонник идей социализма и коммунизма (при румынах). После установления Советской власти сильно в этом разочаровался. Погиб в первые дни войны, где-то под Львовом, где он учился в мединституте.

19. Чуменко Гриша. Из старообрядцев. Голова продолговатая, как один из видов арбуза. Всегда при разговоре имитировал повадки и голоса наших учителей. Самый неуспевающий ученик класса. Все время был занят изготовлением шпарагалок, а при письменных работах так устраивался, чтобы видеть, что пишут его сосед по парте и даже тот, кто сидел впереди него.

20. Шапошник Исаак. Из семьи среднего достатка. Единственный в классе, кто имел ручные часы и во время уроков показывал пальцами, сколько минут осталось до звонка. Их было три брата и две сестры. Отец владел печами по изготовлению извести (по-румынски – варница).

21. Слепой Борис. Самый тихий спокойный ученик. Ни в какой компании не состоял. Всегда дома, с девочками не встречался. После войны стал инженером по радио связи. Поздно женился и рано умер.

22. Хаймович Давид (Дудл). Еще со школьных лет стал пламенным борцом за идеи сионизма, т.е. построения еврейского государства на территории Палестины. Бросил учебу с 6-го класса и отправился в Палестину. Учитель Филипенко говорил о нем, - мальчик с идеей.

 

Группа учеников моего класса.
Из архива Н. Анестиади. Он - крайний справа в верхнем ряду.

 

Надо сказать, что в это время много молодых людей оставляли насиженные места, родителей, братьев и сестер и стремились в Палестину, несмотря на то, что знали какая тяжелая жизнь их там ждет, но готовы были отдать жизнь за идею, в которую верили. В это время Великобритания по решению Лиги наций имела мандат над Палестиной и всячески препятствовала этому. Для того, чтобы привыкнуть к тяжелому физическому труду, на территориии Бессарабии были организованы хозяйства, где эти люди в течение года занимались сельскохозяйственными работами, уходом за скотом, и другими работами совсем не в домашних условиях, а на лоне природы. Их называли «Халуцим». Лишь после этого соответствующие сионистские организации организовывали их переезд в Палестину. Многие из них (я имею в виду лично знакомых мне молодых людей) отдали там жизнь в борьбе с арабами за осуществление идей, в которые они верили. Моральный дух общества в то время был намного выше теперешнего.

Сейчас хочу коснуться других случаев, которые не имеет ничего общего с вышесказанным, но относятся к воспоминаниям школьных годов. Недалеко от нашей мужской гимназии находилась женская гимназия. В нашем классе, я имею ввиду в том же 5-м классе женской гимназии, была соученица, девочка необыкновенной красоты. Есть в еврейском языке поговорка (она такая красивая, что ей в лицо смотреть нельзя). Такая красивая была эта девушка, соученица моей первой жены Сони. Звали эту красавицу Танюша Тульчинская. Когда ей было 16 или 17 лет она отравилась. Говорили, что выпила какой-то порошок. Мать у нее была врачом. Тогда толком никто не знал как это произошло, но это событие, которое произошло 75 лет тому назад, я хорошо помню. Гроб с ее телом положили в церковь, и все ученики из нашего класса по очереди дежурили по 4 человека возле гроба до следующего дня, когда состоялись похороны. Учителя избегали разговоров с нами об этом случае. Видимо, она страдала каким-то психическим заболеванием.


Другой случай. Жил в Оргееве парень по имени Яша Амарфий. Он вырос в квартале, где жили одни евреи и с малых лет он так хорошо освоил еврейский язык, что несмотря на то, что был молдаванином, говорил на еврейском лучше любого еврея, а на молдавском хуже любого молдаванина. Он дружил только с еврейскими мальчиками и девочками. Был он на класс моложе меня. Вскоре он бросил учебу и вместе со своим старшим братом занялся портняжным делом. В то время была мода, что пиджаки костюмов не шили, как сейчас, свободного покроя, а шились они по талии. Яша и его брат были мастерами экстра класса по этому делу. Вся молодежь города стояла в очереди, чтобы попасть к ним. После войны Яша женился. Их дочь Лилия Амарфий – известная актриса оперетты, народная артистка России. Горжусь тем, что она из моего родного города Оргеева.

 Лилия Амарфий

 

Вернуться к началу

 


Годы 1936 – 1940. До прихода Советов.

Каждый год после окончания занятий в школе, я с сестрой уезжали в деревню трудиться на огороде и помогать родителям. Сразу по приезду снимал обувь, и бегал в течение трех месяцев босой с утра до вечера, часто ногами в воде при поливе огорода, согнув спину при уборке урожая. Как только возвращался в город Оргеев, сразу же одевался по городскому - надевал мои белые парусиновые туфли, которые я чистил зубным порошком, и быстро направлялся в центр города встречаться с друзьями. Так проходил год за годом.

После окончания гимназии в 1936 году, успешно сдал экзамен на бакалавра, что давало право поступить в высшее учебное заведение (университет). Я хотел стать доктором, но здесь я должен сказать следующее. В Румынии в то время жили 1 миллион евреев. Многие родители евреи мечтали, чтобы их дети стали докторами. В Румынии тогда было всего 4 университета (Бухарест, Яссы, Клуж и Черновицы). И только 3 из них имели медицинский факультет. Политика правительства Румынии поощряла всеми способами поступление на медицинский факультет коренных румын, способных студентов, особенно из крестьянских семей. Поэтому установили негласную норму, процент для поступления студентов - не румын (Numerus Clausus). Так они придумали медицинский осмотр и таким образом также отсеивали не румын, желающих стать докторами. В общем они нашли, что мое здоровье неважное и недостаточное, чтобы стать доктором. Живя уже в Сиэтле, я познакомился с доктором Шнивайс (Schneeweiss), который много лет был моим фамильным врачом. Родился он в Кейптауне, Южная Африка, где его родители нашли убежище, уехав из Австрии в момент прихода в Германии Гитлера к власти. Он там вырос, окончил университет и стал доктором. Затем практиковал как врач 10 лет в Израиле, после этого переехал в Америку и стал профессором в University Washington Мedical School. Мы с ним были не только как пациент – доктор, но стали настоящими друзьями и много раз вели дискуссии на разные медицинские темы. Он говорил мне, что из меня мог бы выйти хороший доктор – диагност. Я ему рассказал историю с медицинским осмотром при поступлении в медицинский институт. Он ответил на это, что с определением моего здоровья (70 лет назад) они ошиблись!

 М. Гойхман. 1938 г.


Евреи, которые поступали на медицинский факультет, имели либо большой блат, либо большие деньги. Учеба на доктора вообще требовала больших расходов, и вряд ли это было бы по карману моим родителям. Достаточно сказать, что студентам евреям разрешали практиковать анатомию только на трупах еврейских покойников. Надо было найти евреев, которые бы продали труп умершего родственника, а затем транспортировать его из другого города. Все это стоило большие деньги. Богатые евреи посылали своих детей учиться на доктора во Францию или Италию. Были случаи, когда бедные парни женились и в качестве приданного получали деньги для образования за границей , а в придачу и очень далекую от красоты невесту.

Раз мы заговорили о приданном вообще, то были случаи когда очень красивые парни из очень бедных семей женились на очень некрасивой деве (сверх упитанной) с большим приданным, чтобы спасти семью родителей от бедственного положения. Одна наша близкая знакомая, очень красивая девочка, но из очень бедной семьи, вышла замуж за богатого холостяка, который был ее намного старше, из таких же соображений. Я должен сказать, что в то время в нашем городе было очень много бедных семей, у которых было очень много детей. Работать было негде, так как промышленных предприятий почти не было. Эти люди жили на какие-то временные заработки, которые позволяли кое-как перебиваться и кормить семью в течение недели. Затем снова где-то одалживали, чтобы каким-то образом прожить еще неделю. Покупали что-то рано утром на базаре а затем перепродавали подороже, чтобы хоть что-то заработать на пропитание на неделю. Те, кто имели какой-то бизнес – худо-бедно существовали, а остальные бедствовали.

Соня, которая потом станет моей женой, поступила на литературный факультет Ясского университета, а я проучившись год в Яссах, перевелся в Бухарест, на инженерно-строительный. В Бухаресте жил в общежитии еврейских студентов (“Caminul Suler”). Руководство общежитием осуществляли студенты, избранные на общем собрании. В комнате жили по три человека. Оплата за койку была небольшая, но если ты не заплатил вовремя, то койку убирали. Оставшиеся два студента придвигали свои койки близко друг к другу, что позволяло неуплатившему спать на щели между двумя койками. Щель по еврейски называется «шпалт». Оттого студентов, которые не заплатили за койку, называли шпалтистами. Кроме того, в общежитии была столовая, где готовили завтраки и обеды. Группа бедных студентов, среди которых числился и я, исполняли функции официантов, и за это получали завтрак и обед бесплатно, а также на ужин для этой группы студентов кухня давала каждому по одному большому пирожку с брынзой (по румынски - брынзойка). Когда финансовое положение этой организации еврейских студентов давало трещину, студентов откомандировывали в их родной город для сбора средств. Так я помню, меня послали на зимние каникулы в мой город Оргеев. Здесь с помощью комитета из женщин и молодежи организовали благотворительный бал в самом большом ресторане города, который назывался «Клуб». Этот женский комитет обходил квариры зажиточных людей и распространял билеты на этот вечер. Каждый, кто мог, в дополнение к стоимости билета, делал еще и пожертвования. Другие женщины пекли торты, которые продавали во время бала. Таким образом собирали определенное количество денег.

В наше общежитие приходили родители, безусловно не бедные, искать репетиторов для своих детей. Так и я стал репетитором у мальчика, отьявленного лентяя, который сам ничего не хотел делать, даже написать чистовик в тетрадь. Они жили в двухэтажном особняке с лифтом. Такой дом назывался коттедж (вилла). Студенты евреи, дети более богатых родителей, снимали частные квартиры с питанием. Для студентов румын были бесплатные общежития, и они получали стипендию.

Вообще настроения среди румынских студентов были националистическими. А после прихода к власти в Германии Гитлера они стали профашистскими и антисемитскими. Появилась субсидируемая из Германии профашистская организация «Железная гвардия». Она имела свою газету ”Porunka Vremii” (Призвание времени). На первой странице было написано большими буквами: «Жиды в Палестину». Еврею появиться в районе, где они располагались было небезопасно. Во главе Железной гвардии стояли Кодряну и Хория Сима. Это была террористическая организация. Они убили лидера Либеральной партии Румынии, большого демократра Иона Дука, когда он выходил из Зимнего королевского дворца, где король ему поручил сформировать новое правительство после победы на выборах. Вскоре убили следующего премьера Арманда Калинеску, который принял строгие меры против этой организации. Затем при загадочных обстоятельствах скончался выдающийся румынский дипломат, видный деятель Лиги Наций, министр иностранных дел Румынии, Николае Титулеску, который вел профранцузскую и проанглийскую политику. Тогда говорили, что его отравили каким-то порошком, действующим через белье.

Сейчас несколько слов о профессуре высших учебных заведений Румынии. Университетские профессора были демократами, националистами, а некоторые явными антисемитами. Они могли на лекциях выражать свое политическое кредо. Первый урок, который читал профессор какой-то дисциплины, особенно гуманитарных наук, был открытый урок, на котором кроме студентов могла присутствовать и посторонняя публика. Я специально пошел на такой урок не нашего факультета. Когда преподаватель, явный антисемит, зашел в аудиторию, он сказал «Господа жиды, займите последние ряды».

Помню, что мы, бедные студенты собирались в оперном театре перед началом спекталя, и нас пускали бесплатно. Таким образом я посмотрел несколько опер, один балет. Наименования их уже не помню. Один раз попал на концерт всемирно известного в то время французского скрипача Жака Тибо. Так проходила жизнь в Бухаресте, который в то время назывался Маленький Париж.

Жизнь шла своим ходом до 26 июня 1940 года. В этот вечер в Бухаресте появился слух о том ,что СССР предьявил ультиматум Румынии выйти из Бессарабии. Для этого был дан срок 3 дня. Я не долго думая, взял мой чемоданчик из плетеной лозы и помчался на Северный вокзал Бухареста. Успел сесть на уходящий через пол-часа поезд на Кишинев. Я не успел сдать все экзамены, а также оставил все мои документы об образовании, и поэтому позднее мне пришлось сдавать некоторые экзамены повторно, когда я получал диплом инженера – строителя в Московском ВЗИСИ (Всесоюзный заочный инженерно-строительный институт).

Бессарабцы, которые не успели в течение этих трех дней выехать из Румынии, подвергались затем большим оскорблениям, порой избиениям. Им удалось выбраться из Румынии только через пару месяцев. Когда я прибыл в Кишинев, вокзал был забит народом. Это были румыны, которые хотели побыстрее покинуть Бессарабию. Когда я выходил из вагона, туда собирался зайти Митрополит Молдавии Гурие и его свита, уезжавшие в Бухарест. Вдоль всей главной улицы Кишинева, Александровской (затем при Советах она была переименована в улицу Ленина), с обеих сторон стояли румынские войска, которые обеспечивали безопасность отьезжающих. Три дня я не мог добраться из Кишинева в Оргеев, так как весь транспорт был мобилизован румынами и шел только в одном направлении. Так у нас установилась Советская власть. На третий день на улицах уже были советские танки, вскоре появились представители советской власти: председатель уездисполкома и другое начальство. На улицах было много агитаторов в военной форме, которые описывали райскую жизнь, ожидающую нас на нашей новой родине (где я потом прожил 50 лет, больше половины моей жизни). Новая власть установила сногсшибательный курс валюты. Один рубль равнялся 40 румынским леям. Это дало возможность новым правителям и посланцам из СССР за несколько дней за гроши очистить все продовольственные и промтоварные магазины. Они закупали мешками сахар и крупу, рулонами ткани и т.д.

В Оргееве собрали всю грамотную молодежь. Желающих посылали в деревни учительствовать. Среди тех, кто поехал в село были Соня и Сима. Многие из них выбрали себе эту профессию и стали учителями в средних школах, заочно заканчивая пединституты. Все учителя нашей гимназии уехали в Румынию в течение первых трех дней. Только директор гимназии Василий Васильевич Маху остался. Я его как-то встретил на улице. Он сменил свой черный бант – бабочку на ярко красный, что его не спасло. Он был репрессирован и погиб где-то в Сибири.

 

Вернуться к началу

 

Война.

Начиная описывать этот период моей жизни, я чувствую, что он будет очень обширным. На фронте каждый день был заполнен событиями, которые остались яркими в моей памяти до сегодняшнего дня, несмотря на то, что с того времени прошло более 60 лет. На войне эмоциональное состояние организма притупляется и стресс, как реакция организма на самосохранение, уже не появляется. С другой стороны эти четыре года – были временем, полного одиночества и душевной пустоты. Я ничего не знал о судьбе моих родителей, сестры и лучших друзей и подруг, и не мог себе представить, что будет со мной, если даже выйду живым из этого кошмара, который называется война.

Когда Красная Армия вошла на территорию Бессарабии (июнь 1940 г.) мне было 23 года и я практически не знал русский язык, так как среднее и высшее образование получил в Королевской Румынии. По правде сказать, я еще плохо ориентировался в событиях, которые происходили в СССР, чьими гражданами мы неожиданно стали в течение одной ночи. Через год началась война. В первые дни войны я находился в Кишиневе. Атмосфера тогда в городе была очень тревожная. По радио непрерывно напоминали о светомаскировке. 22-го июня немецкие самолеты, которые возвращались после бомбардировки Севастополя, сбросили бомбу на радиостанцию, которая находилась между улицами Кузнечной и Садовой, где сейчас находится здание Кишиневского Университета. Ночью снова бомбили город. Бомбы упали на электростанцию и находящиеся рядом жилые дома. В городе было много осведомителей, которые ракетницами указывали ночью цели для бомбардировок. Через несколько дней я вернулся к родителям в Оргеев. По видимому, из интересов безопасности - нас, бессарабцев, которые прожили только один год при советской власти, в армию не призывали.

Не помню точно как, но нам сообщили, что всем молодым ребятам надо собраться в военкомате. Туда пришло около ста человек, только евреи. Из молдаван никто не пришел. Им ничего не угрожало. Под командованием старшины, без обеспечения питания и обмундирования, начали двигаться на восток. Куда, никто не знал, даже наш старшина. Дошли до райцентра Криуляны, и ночью через мост бегом перешли на ту сторону Днестра. Все делалось очень быстро, бегом, чтобы как можно больше людей смогло перебраться через мост, через Днестр. Питались как могли. Ночевали в колхозных клубах, где наш старшина добивался, чтобы нам давали хлеб и кое-какие продукты. Так мы дошли до Александровки, районного центра Одесской области. Здесь наш старшина исчез, и мы все разошлись кто куда. На базарной площади огромное количество эвакуированных на повозках, телегах. Вдруг я встречаю моих родителей и сестру на двухконной повозке, куда они погрузили продукты питания, что были у них дома. Я присоединился к ним. Остальные из моей команды в товарных вагонах продолжили путь на восток и вскоре оказались в глубоком тылу. Это я узнал уже после войны. Мы с родителями тоже двинулись на восток, но на переправе через реку Южный Буг стоял заградительный отряд и меня забрали. Отец им говорит, что мы из Бессарабии, и меня в армию не призывали. Ответ был: мы ничего не знаем.

Попрощался с родителями и с этого момента потерял с ними связь. А они закончили свой путь эвакуации в Киргизии, о чем я узнал уже после войны.

На один из своих бесчисленных запросов они получили ответ, что я пропал без вести на фронте в декабре 1941. Они горько оплакивали потерю любимого сына, а я в это время в качестве рядового сапера прошагал через весь юг Украины, Северный Кавказ, а потом назад до Сталинграда. Потом была Белоруссия, Польша, Восточная Пруссия и последняя точка Кенигсберг (Калининград).

 Извещение. Пропал без вести


Если я остался жив и почти невредим (если не считать 15 дней пребывания в военном госпитале в Ростове с обмороженными пальцами ног) – это не только потому, что сапер может ошибиться только один раз, а больше всего благодаря богу, который в самых казалось безвыходных ситуациях посылал мне спасательный круг.

А сейчас все по-порядку. Перейду к событиям, которые происходили более 60 лет тому назад, и которые, благодаря тому же богу, сохранились свежими в моей памяти.

Сначала я попал в саперный батальон, который формировался где-то в Одесской области. В этой части я оказался единственным уроженцем из Бессарабии. Красная Армия в те дни не могла удержать натиск немецких войск и отступала на восток. В один из дней отступления мы сделали привал на ночлег на окраине деревни, которая находилась на берегу Днепра. Я тогда не знал, что мы уже были в окружении. Севернее немцы уже вышли к Днепру, а южнее мост в Берислав уже был разбит. Короче говоря, мы были прижаты к Днепру. До появления немцев оставались может дни, а может часы. Утром, когда я проснулся, вокруг никого не было, ни командиров, ни батальонного обоза. Я один между небом и землей. Сзади немцы, спереди – широкий в том месте Днепр. Видимо командир батальона, оценив положение и чтобы избежать плена, предложил всем ночью раствориться среди гражданского населения, а мне об этом никто ничего не сказал. После длительных пеших переходов последних дней, я спал как убитый, и когда проснулся, никого уже не было.

Спускаюсь через лесок к берегу Днепра, а там мужчина верхом на лошади собирается переплывать Днепр. Он говорит мне – "садись на вторую лошадь". Я быстро снял обувь и с вещмешком на спине прыгаю на лошадь. Так началось форсирование Днепра вплавь. Моя лошадка фыркала по уши в воде. Мне казалось она вот-вот уйдет под воду. А мужчина кричит – "Держись крепко за лошадь руками и ногами". Течение уносило нас в сторону, но в конце концов мы достигли другого берега Днепра. Это был районный центр Большой Лепатых, кажется Днепропетровской области, севернее Каховки. Сейчас там Каховское водохранилище и Каховская ГРЭС. Именно на дне этого водохранилища я мог бы очутиться. Оказавшись на другом берегу, я быстро отправился в военкомат, затем маршевая рота и через несколько дней я уже в другом, 525 отдельном саперном батальоне.

Мне вспоминается один любопытный эпизод, который случился, когда я служил в этом батальоне и когда мы отступали на территории Украины. Наш батальон имел обоз из конных упряжек, в котором перевозили продукты питания. И вот один возчик, который, видимо, был родом из этих мест, преднамеренно отстал и свернул в сторону, т.е. дезертировал вместе с повозкой. Его поймали. Разумеется, никто кроме командиров, этого не знал. В одно утро весь батальон был построен позади каменной стены одного длинного сарая. Выводят этого дезертира к каменной стене. Комиссар батальона зачитывает решение не помню какого военного совета, что этот дезертир приговорен к смертной казни. Командир взвода командует моему отделению: - «на-право, шагом марш!». Мы подошли поближе к приговоренному к смерти дезертиру. Последовала команда: - «По изменнику родины – огонь» и пули из 11-ти стволов винтовок сразили дезертира. Так как я стоял крайним в строю отделения, ко мне подошел уполномоченный СМЕРШа (смерть шпионам), молоденький лейтенант, взял у меня винтовку, чтобы лично выстрелить в дезертира, лишив меня таким образом возможности лично стрелять в предателя родины.

Зимой 1941-42 года мы оказались на берегу Таганрогского залива со стороны Ростова, где копали системы траншей и строили огневые точки. Потом снова ночное отступление через г. Ростов. Отчетливо помню – непрерывный поток движущихся танков, артиллерии, пехоты. В небе светят прожектора, висит аэростат, и никакой стрельбы. Как я разобрался уже после войны – это мы оставляли Ростов без боя. После Ростова двигаемся через Батайск на юг. Потом наша часть стояла в казацких станицах Ставропольского края. К лету 1942 мы уже отступили до Грозного, потом Гудермеса, Хасавюрта. Последняя остановка – город Буйнакс, это уже Дагестан, подножие Кавказких гор. Идет подготовка к переходу в Грузию, через горы и ущелья. Все было готово. За каждой ротой закреплены проводники из местных жителей. Утром – построение перед отходом. И вдруг все отменяется. А произошло это потому, что после окружения под Сталинградом, немцы начали быстро отступать из Северного Кавказа, чтобы не попасть в новый мешок. И вот мы уже двигаемся на север, по тем же местам, где недавно отступали на юг. Хорошо помню, как мы проходили через освобожденный Сталинград. В памяти остались груды кирпичей разрушенных зданий. Вскоре погрузка на вагоны и поездом до узловой станции Кинель, близ Куйбышева. Так как наши ряды сильно поредели – нам передано пополнение из Сибири, и готовят нас здесь на Северный фронт. Постоянные марши по 25 км на лыжах по пересеченной местности, последние 5 км в противогазах. И это все при 35 градусах мороза (зима 1943). Мы в ботинках, валенки есть, но их держат для фронта. И вот пришло время ехать на северный фронт. На одной из станций по пути следования - команда, сдать валенки и лыжи.
В связи с изменением положения на фронтах, нас направляют в Белоруссию.

Мы именуемся уже 929 отдельный корпусной саперный батальон 70-го стрелкого корпуса (командующий генерал-лейтенант Терентьев) 49-ой армии 3-го Белорусского фронта. После прибытия на станцию назначения, мы двигаемся с боями по территории Белоруссии. Не доходя 20 км. до Днепра (тот же Днепр, но уже в Белоруссии) - остановка. Обьявляют, что есть приказ Командующего фронтом форсировать Днепр с ходу на любых плавсредствах. Как только дошли до Днепра, ночью оборудовали КП для командира корпуса. На второй день, рано утром, началось форсирование Днепра. Долго описывать, как все это произошло, но к исходу дня весь наш корпус уже был на другом берегу. Выходит, что я форсировал Днепр два раза. Один раз сам, когда отступал на Восток, а второй раз сейчас, но в обратном направлении, на Запад. После этого участвуем в боях за освобождение г. Могилева, где немцы упорно сопротивлялись. Наконец ликвидирован последний очаг сопротивления, вокзал, где взято в плен несколько сотен немцев. Здесь же не обошлось и без курьезов. В городе был захвачен огромный фронтовой продовольственный склад немецкой армии. Все в виде консервных банок. По наклейкам видно, что они изготовлены во всех странах, оккупированных немцами. Командование хотело взять склад под охрану и выставило у ворот несколько танков. Но ничего не получилось. В своих стрелять же не будешь. Преследование немцев застопорилось, пока солдаты не заполнили вещмешки, автомашины, повозки. Каждому хватило потом консервов на пару недель.
К этому присоединились и местные жители, которые после стрельбы вышли из укрытий.
Вспоминается еще такая деталь. Среди этих консервов была большая жестяная банка, весом наверное килограммов 10. Один солдат сразу открыл ее, там оказался мед. Все сразу кинулись на большие банки. Но оказалось, что точно такие же банки были и с соленой капустой. Кому как повезло.

Наш корпус с боями наступал на запад южнее Минска. Запомнилось название населенного пункта: Вылковийск. Вскоре мы подошли к реке Неман, южнее Гродно. Река там не глубокая, но широкая. На берегу реки – сколько видишь глазами – огромное количество танков, орудий, войск. Видимо здесь части целой армии. Немцы отступили, надо их преследовать, кругом суетятся генералы. Принимается решение: разобрать дома, сараи, постройки рядом стоящей деревни и строить деревянный мост. В работе участвуют несколько саперных батальонов. Через каждые 20 метров стоит командир и кричит: "Бегом, бегом, быстрее". Группа взятых в плен немцев забивают сваи деревянными «бабами». Другие уже укладывают балки, прогоны, настилы и т.д. Мост растет как на дрожжах. К вечеру пехота и артиллерия уже переправлялись через Неман. Потом участвуем во взятии крепости Осовец (Польша). Нашему батальону, который особенно отличился в этой операции, присвоено звание «Осовецкий». Я тогда был награжден медалью «За отвагу». В Польше мы, насколько я помню, долго стояли в обороне.

За эти 4 года я не получил ни одного письма. И никому не писал. Все связи с родными были потеряны. Но в глубине души теплилась надежда, что еще увижу своих.  Здесь будет уместно вспомнить следующий эпизод. Когда мы стояли на станции Кинель, нам давали читать местную районную газету. От состояния безнадежности, в котором я находился, я решил написать письмо в редакцию этой газеты, где изложил ситуацию одиночества, в котором находился. Через несколько дней почтальон принес мне целый вещмешок с письмами (более 100). Безусловно, от тружениц тыла. В письмах они сообщали свой адрес и приглашение после войны, если останусь жив, приехать к ним. Я читал эти письма, сортировал и в конце оставил несколько наиболее привлекательных. Позже и эти несколько потерялись. Не знаю, уместно ли упомянуть о пошлой и аморальной песенке о труженицах тыла, которая была популярна среди военных:

Ты грустишь одиноко и тревога растет,
Твое сердце тревожно страдает.
И надежда, что кто-то замуж возьмет
Постепенно в тебе угасает.
Еще годик войны, меньше станет мужчин
И на фронте убьет их немало,
И на тысячу женщин лишь будет один,
Хоть бы ты их десяток желала.
И настанет для женщин такая пора
В хвост придется тебе становиться.
За мужчиной ты будешь стоять до утра,
Постоянно страдать и томиться.

Это было в Польше, где одно время долго стояли в обороне и во втором эшелоне. Тогда при штабе корпуса организовали вечер, что-то вроде бала. Для обслуживания взяли группу более грамотных солдат из нашего батальона, в том числе и меня. Помню, играли в такую игру, американская почта. Я держал коробку и кто хотел бросал в ящик записку с указанием, кому надо ее передать. Я хорошо помню, что ко мне подошла наш батальонный врач, одесситка по фамилии Сокальская, и попросила проследить, кому из женщин написал записки ее муж, высокий татарин, полковник (фамилию не припомню), командуюший артиллерией корпуса. Безусловно, на этом вечере было много женщин, которые могли вызвать чувство ревности. И вот на этом вечере, ведущий, какой-то старшина с хорошим голосом, спел эту песню. Конечно в этой песне много реального, но есть что-то унижающее наших подруг, их подвиг, их труд в тылу и на передовых позициях на фронте, к которым я отношусь с огромным уважением. Я хотел только воспроизвести ту атмосферу моральной деградации, которая была создана войной.

Я вспоминаю еще одну песенку, которую пели немецкие девушки, работавшие в комендатуре города Ортельсбурга.
В переводе на русский это звучит примерно так:

Роза Мунда, разреши тебя поцеловать.
И знай, что я люблю тебя всем сердцем.
Как свет далеких звезд засверкает наша любовь,
Когда ты станешь моей..

Проходи мимо, проходи мимо.
Ты ведь только ефрейтор.
А нас интересуют
Только офицеры из штаба.

Говоря о войне, я перечислил только масштабные события в моей жизни. Я не упомянул, сколько раз я попадал под артиллерийские обстрелы и бомбовые удары из самолетов. Я хочу упомянуть еще только один запомнившийся мне случай. Это было где-то на Украине, когда мы все время отступали. Я стоял на посту во дворе дома, где располагался штаб нашего батальона. Рядом была выкопана узкая неглубокая траншейка. Вдруг начался налет немецкой авиации. Я еле поместился вместе с винтовкой в это укрытие. Я еще и сейчас, по истечении стольких лет, как будто слышу визг приближающейся с воздуха бомбы и потом страшный металлический треск разрыва. Когда налет кончился и я вылез из траншеи, то не поверил своим глазам. От моей траншеи до края воронки разорвавшейся бомбы было не более одного метра. А сколько еще таких случаев, когда смерть как молния проносилась мимо меня и меня не трогала.

Я почти не упомянул о повседневной нашей работе, работе солдата - сапера по обезвреживанию мин противника, по минированию переднего края обороны, ночью, на ничейной земле, где до траншей противника другой раз менее полукилометра, и кругом свистят пули и надо устанавливать противотанковые мины. Я ничего не написал о тех многочисленных эпизодах, где только благодаря богу остался жив и невредим и избежал судьбы моих боевых товарищей - саперов, которые погибли на войне. Не могу здесь не упомянуть о помкомвзвода, бесстрашном сибирском парне Золотареве, который погиб в Польше. Нас было 9 человек во главе с Золотаревым. Наше задание было – выйти на место, где на опушке леса лежали на земле примерно 30 немецких противотанковых неизвлекаемых мин (это мины, которые взрываются при нажатии, а также при подьеме) и уничтожить их можно только методом подрыва.

К несчастью, Золотарев зацепил веревку до того, как успел уйти в укрытие. Прогремел страшный взрыв. Сверху сыпались ветки толстых деревьев, за которыми мы укрывались. Это было уже под вечер. Начали кричать и звать: Золотарев. Но ответа не было. Из нашей группы только я и Абдуллаев остались нетронутыми. Остальные ранены легко. Недалеко от этого места в лесу жили какие-то поляки, которые прятались от линии фронта в лесу. У них была подвода и пара лошадей. Мы с Абдулаевым попросили их довезти на подводе раненых до полевого госпиталя, который находился недалеко. Мы проходили мимо него, когда шли на задание. Поляки отказались, но под дулом автомата все же согласились. Мы посадили более серьезно раненых на телегу и так дошли до военно-полевого госпиталя. На себя погрузили их автоматы и добрались пешком до расположения нашей части уже поздно ночью. На второй день мы с командиром батальона и роты поехали на место происшествия. От Золотарева нашли только часть его тела. А на одной из веток дерева кусок гимнастерки с карманом, где находился его комсомольский билет. Похоронили его во дворе дома, где был расположен штаб батальона. Так погиб этот бесстрашный еще совсем молодой парень из Сибири. Я вспоминаю, как ночью мы шли на задание минировать передний край обороны. Он всегда выходил первым из траншеи и там, где свистели пули и ракеты освещали все вокруг, он ходил как по Питерской, давал руку и помогал выйти из траншеи остальным. До сих пор я сохраняю память об этом бесстрашном сибирской породы парне.

Однажды вызывают меня срочно в штаб батальона: "Сдай быстро оружие. Сейчас машина едет в штаб армии, в Белосток. Мы направляем тебя на курсы мл. лейтенантов". Через день – приемная комиссия, генерал, несколько полковников. – "Откуда родом, сержант Гойхман?" – спрашивает генерал. – "Из города Оргеева, Бессарабия" – отвечаю. Меня подзывает к себе один полковник из комиссии (видимо контрразведка) и спрашивает, не состоял ли я в сионистских организациях, Апоэл а Цион, Ашомэр а Цоир, Гордония. Отвечаю – нет. – Учиться хочешь? – Отвечаю – да. Но этого, видимо, было недостаточно, чтобы внушить доверие, и на следующий день я увидел себя первым в списке недопущенных, несмотря на то, что у меня было высшее образование. Внизу была приписка, получить сухой паек и догнать свою часть. А наш батальон в это время уже пересек границы Восточной Пруссии. Догонять пришлось на попутных военных машинах. Машина остановилась у только что организованной военной комендатуры приграничного немецкого города Ортельсбург. На улице возле комендатуры военный комендант майор Романенко слушает рассказ немца из местного населения. Я прислушиваюсь. Майор, с явным украинским акцентом, говорит "не понимаю". Я был рядом и говорю "Разрешите товарищ майор, я переведу вам. Он говорит, что пришли солдаты и забрали у него корову" – "Скажи ему, что мы разберемся. А ты что здесь делаешь, сержант?" – "Догоняю свою часть и хочу узнать в каком направлении она двигалась." – "Считай, что ты догнал свою часть. Останешься здесь в комендатуре в качестве переводчика." (Я по-немецки свободно говорил, читал и писал).

Здесь меня и застало 9-го Мая и окончание войны. Помню как сегодня. Я был на пару вместе с зам. коменданта дежурным по комендатуре. Вдруг зашел комендант, тот же самый майор Романенко, и приказывает остановить военные машины, которые почти непрерывно проезжали мимо комендатуры. После этого он вышел на улицу и громко обьявил это радостное известие. Началась стрельба в воздух, обьятия. У всех появилась надежда вернуться домой, к своим родным и близким.

 М. Гойхман. Германия 1945 г.

 


Примерно в июне 1945, после передачи этой части Восточной Пруссии Польше, я был направлен в распоряжение Главного Управления Военных комендатур 3-го Белорусского фронта. Я знал, что Бессарабия уже была освобождена. Я обьяснил военному коменданту майору Романенко мое положение, и он дал мне отпуск на 8 дней, чтобы я сьездил в Бессарабию и попытался узнать что-либо о судьбе моих родителей. После этого я должен был вернуться в Кенигсберг, по месту нового назначения. Мне выдали все необходимые документы для бесплатного переезда. И вот я вернулся в свой родной город Оргеев. С двумя чемоданами в руках я вышел из автобуса. По моей просьбе водитель остановил его как раз у того места, где мы жили. Дом был полностью разрушен (фронт стоял здесь 3 месяца). Кругом пусто, никого не видно. К счастью, вскоре на улице появился один из бывших наших соседей, молдаванин Исидор Бутучел. Я его сразу узнал, он меня тоже. Он рассказал мне, что родители мои уже в Оргееве, сестра Циля тоже здесь, она работает на почте главным бухгалтером. «Жди меня здесь, я пойду на почту, скажу ей». Примерно через полчаса вижу, по улице бегут мать, отец и сестра. Не могу найти слов, чтобы описать как произошла моя встреча с ними у руин нашего дома через 4 года после того, как они меня похоронили. Я только помню, что уже дома они всю ночь напролет не сомкнули глаз, охраняли мой сон, смотрели, как я сплю. Вспоминаются слова из песни « Не тревожьте солдат. Пусть солдаты немного поспят» .

Сейчас я хочу поделиться некоторыми воспоминаниями со времен службы в военной комендатуре г. Ортельсбурга. Здесь я впервые пришел в соприкосновение с гражданским немецким населением. Все ругали, как только могли, Гитлера. Все говорили, что они или их родственники были коммунистами. Некоторым можно было верить, ведь на выборах 1933 года, когда Гитлер пришел к власти, семь с половиной миллионов немцев голосовали за коммунистов. Сразу бросилось в глаза, что немцы любят порядок и дисциплину. Во дворе идеальная чистота. Колотые дрова аккуратно сложены в штабеля. На деревянных туалетах в конце двора обязательно висит табличка, что это туалет. Там же внутри обязательно висит зеркало. Населенные пункты соединены асфальтовыми дорогами. Фермер из ближайшей деревни утром выносит бидон с молоком и оставляет его на остановке. Машина с молочного завода проезжая мимо, забирает бидон. Затем на обратном пути она оставляет на том же месте пустой бидон, а в кармашке, прикрепленном к бидону, деньги за молоко. Эти, а также и другие факты произвели на меня такое впечатление, как будто мы попали в другой мир. Помню, в один прекрасный день приехала какая-то воинская часть. Точного названия ее не помню, видимо МГБ. Всех мужчин немцев согнали в тюрьму, а это были в основном старики, молодые все были в армии. Там оформляли какие-то документы, а потом их всех отправляли в Советский Союз на работу. Так как у них переводчиков не хватало, то мобилизовали и меня из комендатуры им в помощь. Так я увидел немецкую тюрьму изнутри. Больше мне никогда не довелось быть в тюрьме.

При комендатуре имелась гостиница, где могли переночевать военные и гражданское начальство, которые ехали в сторону фронта. Помню, один раз после того как я выписал пропуск одному постояльцу, он пригласил меня после окончания моего дежурства зайти к нему в номер. Мы разговорились, он достал бутылку спиртного. Налил мне полный стакан. Я думал, что это водка и выпил залпом. Оказалось – чистый спирт. Можете представить, что со мною стало после этого. Я тогда Вас не знал, мои дети, внуки, правнуки и друзья. Но если бы я вас знал, то в тот момент я был уверен, что больше вас никогда не увижу. Тем более, что за несколько дней до этого поляки (из Армии Краевой) распространяли отравленную водку, было несколько смертельных случаев. Но в тот раз я выжил. Вот еще о водке. Первое предприятие, которое восстановили и запустили – был заводик по производству спирта. На складе комендатуры находилось несколько бочек с этой жидкостью, которую потом отправляли. кажется, в штаб фронта. Ключи от склада комендант доверял только мне. Ранее один наш славянин до того напился, что начал с балкона второго этажа палить из автомата и ранил немца, который убирал двор комендатуры. Получил за это штрафбат.

Помню один раз, перед вечером зашел в комендатуру высокий красивый брюнет, дважды герой Советского Союза, летчик полковник Таран, и хотел переночевать в гостинице. Я дежурил в тот вечер вместе с заместителем коменданта, уже не молодым низкого роста старшим лейтенантом. Я выписал пропуск и даю ему на подпись. Он, видимо не шибко грамотный, начал медленно выводить каракули своей подписи. Полковник Таран смотрел сверху на него и говорит, - Ой, старший лейтенант, тебе бы на червонцах расписываться надо. После войны я нашел случайно книжку про полковника Тарана, дважды Героя Советского Союза.

Хорошо помню немца с большим горбатым носом - часового мастера, который жил недалеко от комендатуры. Он должен был ремонтировать часы только по записке из комендатуры. Приходит к нему однажды военный и просит отремонтировать часы. Немец естественно просит записку из комендатуры. Тот вынимает пистолет из кобуры и говорит – брось все работы и ремонтируй мои часы. Пришлось уступить. С этим часовым мастером я жил хорошо. Его жена часто приходила в комендатуру и говорила мне на немецком: "Господин переводчик (Her Dolmetscher), заходите к нам вечером на чашку чая, я испекла вкусный кекс."

Вспоминается другой случай. Военные проходят через деревню. Находят старосту (бургомистра). Привязывают его к дереву и не отпускают, пока не отдадут им двух коров. В советской зоне оккупации были и более серьезные случаи. Иногда они доходили до западной прессы. В армии вышел тогда приказ, что в части, где произойдет такого рода нарушение дисциплины, будет снят командир части, вплоть до командира дивизии. Конечно, такое поведение временами можно было понять после того, что творили немцы в Советском Союзе. Способствовали этому и зажигательные статьи Ильи Эренбурга в газете «Правда», которые призывали к возмездию. Были, например, такие заголовки: «Дорога на Берлин идет через пух перин». Чтобы поставить конец таким призывам в «Правде» вышла статья Александрова «Илья Эренбург упрощает».

Помню еще такой случай. Пришла в комендатуру немолодая уже немка, принесла пилотку и партийный билет, и говорит, что офицер ее изнасиловал. Оказалось, что эти вещи принадлежали летчику, майору из воинской части, расположенной неподалеку от города.

Возможно, кто-то помнит, что вскоре после Победы состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Я был назначен членом избирательной комиссии. Командовал немцами, обьясняя, как надо оборудовать избирательные кабины и сами избирательные участки. Вечером на окраине города приземлился самолет (кукурузник), и мы передали им протокол с результатами голосования.

Еще свежо в памяти такое событие. Однажды утром, мимо комендатуры двигалась огромная масса людей. Это были французы, которые находились на принудительных работах в районе Кенигсберга. Говорили, что их было 5,000.Они своим ходом возвращались в Париж. Было жалко смотреть на этих людей, исхудавших, одетых как попало. Многие из них шли рядом со своими подругами и толкали самодельные приспособления в виде колясок, в которых находились плоды их любви, маленькие детишки. И тогда и сейчас я не могу понять, как эта масса кормилась и отдыхала в дороге. Ведь этот марш не был организован властями, которых в эти первые после победы дни вообще еще не существовало. А если где –то власть и существовала, ей было не до этого.

Помню также, что в городе были специальные бригады по демонтированию оборудования деревообрабатывающего комбината; по демонтированию счетчиков из оставленных квартир; бригады, которые собирали велосипеды. Может все это можно было оправдать после того, что немцы разрушили тысячи городов и сел в Советском Союзе. Но обращение со всем этим имуществом велось не по-хозяйски. Это все бросали в товарные вагоны, и вряд ли они смогли принести какую-то пользу в будущем. Все делалось в спешке, так как надо было все загрузить в вагоны до определенного срока. Все, не отправленное или не погруженное в вагоны, оставалось полякам, к которым переходила южная часть Восточной Пруссии. Помню встречу с польской стороной, которой передавали власть в городе. Комендант майор Романенко сидел рядом с водителем, а я на заднем сидении держал знамя СССР. Мы выехали на окраину города. Вскоре появился кортеж из трех машин, на которых прибыли представители новой власти. У них в руках было знамя Возродившейся Польши. Так закончилась моя служба в комендатуре города Ортельсбурга. Майор Романенко был направлен командиром штрафного батальона. Я отправился в отпуск искать моих родителей, о чем я писал уже раньше. После отпуска я вернулся для продолжения службы в г. Кенигсберг (Калининград). Служил переводчиком в Кенигсберге, в Палмникен (сейчас Янтарное), в Куменен, откуда был демобилизован в декабре 1945 года.

 

Вернуться к началу

 

Соня Франт – Гойхман.

С моей первой женой Соней Франт я познакомился на именинах моего одноклассника Миши Рекиса, когда нам было по 14 лет.

 Соня Франт. Оргеев 1927 г.

 

Там было 4 мальчика: Миша и Давид Рекисы, Натан Пагис и я, и 4 девочки: Ита Молдован, Муся Пагис, Дора Ханцин и Соня Франт, девочка моей мечты, моя будущая жена, которой она стала только через 14 лет, когда нам было 28. Так распорядилась судьба. Мы были в одном классе, я в мужской гимназии, она в женской. Соня выделялась своим ясным и острым умом. Первая ученица в классе, всегда жизнерадостная и приветливая. В ее семье было 4 сестры и два брата. В живых сейчас только один из них: Исак Франт, который сейчас проживает в Израиле.

В старших классах мы стали встречаться чаще. Образовались компании из мальчиков одного класса мужской гимназии и девочек соответствующего класса женской гимназии. Темами для разговоров были рассказы про странности учителей, которые часто не очень хорошо говорили по румынски, а также о других школьных событиях. По выходным дням устраивали походы на гору Иванос и другие места вокруг нашего города Оргеева. Позже, в старших классах, по вечерам проводили время за покерным столиком или танцевали под пластинки патефона. Собирались мы дома у Сони или у Симы Клейман. Соня и Сима были двоюродными сестрами и жили по соседству. Во время летних каникул я уезжал в деревню помогать родителям и для меня начиналась трудовая жизнь на природе. Об этом я уже говорил ранее.

 Соня Франт в нижнем ряду в центре. Гимназия, Оргеев 1935 г.

На этой же фотографии крайняя справа во втором ряду - Люба Койфман. Ее дочка, Буся Френкель с мужем Гариком, живут в Лос Анжелесе. Они очень дружны с семьей моего сына, Алика.

 

 Соня Франт. Диплом об окончании гимназии. 1936 г.

 

 

 Соня Франт и я. Оргеев, 1938 г.

Когда Советская Армия оккупировала Бессарабию (освободила от румынских бояр и помещиков), всю грамотную молодежь в городе Оргееве собрали и послали учительствовать в села. В дальнейшем многие из этих молодых людей выбирали себе учительскую профессию на всю жизнь. И Соня, и Сима были учительницами в одном и том же селе. Продолжалось это всего один год, так как 22 июня 1941 года началась война. Соня вместе со своими сестрами эвакуировалась в Туркмению, в райцентр Эли-Алы. Ее родители и два брата были высланы в Сибирь, более подробно об этом я расскажу позже. После освобождения Бессарабии (тогда она уже называлась Молдавская ССР) Соня и сестры вернулись и остались жить в Кишиневе.

В это время я приехал в отпуск из армии. Когда я уже собирался вернуться по назначению и шел в Кишиневе по улице Ленина по направлению к вокзалу, чтобы узнать расписание движения поездов на Львов, на пересечении с улицей Болгарской я встречаю, кого Вы думаете, Соню, мою подругу школьных лет, которую я уже и не надеялся увидеть, но знал, что я ее никогда не забуду. Но и здесь мой ангел хранитель выбросил мне спасательный круг. Если бы я прошел этот перекресток на пять минут раньше, то моя жизнь приняла бы совсем другой оборот. Я бы на следующий день уехал в Германию, и Соня могла бы выйти замуж за кого-то другого. И вот мы встретились. И все изменилось. Мы пошли с ней домой, где она жила со своей сестрой Симой Франт и ее мужем, Исаком Шор, с которыми я тоже раньше дружил. Мы все очень обрадовались этой встрече. Вечером мы с Соней пошли на концерт в летний театр. Там выступала известная в то время узбекская певица Тамара Ханум, которая одевалась в национальные костюмы и пела на языках народов СССР. Она также исполнила одну песню на еврейском языке «Где взять себе невесту». На следующий день Соня провожала меня на вокзале. Снова началась моя военная служба в Германии и мы начали переписываться с Соней. В этой переписке мы снова подтвердили наше желание связать нашу жизнь навсегда.

К тому времени, когда я вернулся в Кишинев после демобилизации, Соня уже нашла какую-то хибару и жила отдельно. Я говорю хибару, потому что Кишинев был сильно разрушен, и относительно сносные квартиры давно уже были заняты. Вначале мы жили очень бедно. При демобилизации мне выдали 1250 старых рублей. К гражданской советской жизни я был совсем не приспособлен. Все 4 года я был в армии и не сталкивался с повседневными житейскими проблемами. Соня все эти четыре года провела в тылу и она более компетентно ориентировалась в жизни. Я приносил домой мизерную зарплату тех времен, а все финансовые заботы она взяла на себя. С тех времен я привык, что всю мою зарплату я доверяю жене. Мы ничего не имели. Долгое время я ходил по Кишиневу в немецкой генеральской шубе, которую привез из Германии. Мы распродали немного янтарных изделий, которые я тоже привез из Германии из города Палмникен (Янтарное), где добывали янтарь и где был заводик по изготовлению разных украшений. 12 апреля 1947 года, в день Космонавтики появился на свет Алик.

 Семья. Кишинев 1949 г.

 

Первый полет в космос Гагарина состоялся только в 1961 году, ровно через 14 лет. Так мы жили в этой хибаре и лишь через 10 лет получили благоустроенную квартиру.

 Семья. Кишинев 1958 г.


Вторые роды прошли у Сони неудачно. Мальчик родился мертвый. В это время Соня заболела тяжелой неизлечимой болезнью и 6 августа 1960 года в возрасте 43 лет она ушла из жизни, ушла навсегда в небытие, но навсегда осталась в моем сердце и памяти. Когда я пишу эти слова, слезы льются из моих глаз. Мы прожили вместе всего 14 лет. Алику было тогда 13 лет. Он в это время находился на школьных шахматных соревнованиях в Харькове и на похоронах матери не был, - мы еще не знали, как связаться с ним. Школа, в которой Алик учился, была недалеко от нашего дом - весь его класс с учительницей пришел на похороны.

 

И вот мы остались вдвоем, я и Алик. В это тяжелое время нам помогали родители Сони, дедушка Мойше и бабушка Мирл, которые к этому времени уже вернулись из ссылки, и моя сестра Циля, которая жила в Оргееве. В это время из сибирской ссылки уже вернулась Сима Клейман, двоюродная сестра Сони, и примерно через год мы решили пожениться. Я считал, что это лучший выбор для меня, а также и для Алика, так как мы оставались в кругу наших родственников, бабушки и дедушки Алика. Алику было уже 14 лет, он называл Симу – тетя Сима. Но она была для него до самой смерти как мама, и я думаю что это было взаимно.

 

Вернуться к началу

 


Сима Клейман – Гойхман.

Отец Симы, Аврум Клейман 1893 года рождения, владел оптовым продовольственным магазином и они были зажиточными людьми. Их было три сестры: Сара, Сима, Хома и один брат: Шнейер. Перед началом войны прошли массовые репрессии. Из Молдавии (Бессарабии) в одну ночь подняли 8,000 семей. Из нашего маленького городка Оргеева было 300 семей. Не забыли ни одной деревни. Все сливки общества: - директора школ, учителя, работавшие при румынах государственные служащие, адвокаты, врачи, фармацевты, большинство владельцев бизнесов, - самые способные и инциативные люди общества, все были арестованы той ночью. Среди них были родители Сони, Мойше Франт, 1888 г.р. и Мирл Франт, 1893 г.р. (дедушка и бабушка Алика), а также родители Симы, Аврум и Мария Клейман. Сейчас передо мной лежит список всех репресированных той ночью. Этот список был опубликован в газете «Оргеевский край» в 1990 году, когда вышел указ о реабилитации жертв сталинских репрессий.

 Газета "Орхейский край" 21 апреля 1990 г.

 

 Списки реабилитированных граждан

 

Под номером 59 здесь значится отец Симы, под номером 105 – отец Сони. Директор нашей гимназии Василе Васильевич Маху под номером 69. В этом же списке вечно не унывающий бедный доктор Иосиф Беркович, который всегда шутил насчет своей лысины и всем говорил: "У тебя тоже лысина, только она покрыта волосами". Город наш небольшой, и когда я смотрю этот список, то вспоминаю почти всех, а если с кем и не был лично знаком, то знаю, кем они были.

 Сима Клейман. 1948 г.


По рассказам Симы – пришли ночью, дали час на сборы. Детям сказали, вы можете оставаться, но они все в один голос: куда родители, туда и мы. Грузовая машина уже была на улице. Погрузили туда сразу несколько семей и сразу на железнодорожную станцию Ревака, около Кишинева. Здесь глав семейств (мужчин) отделили и отправили в Сибирь. Варварство, не имеющее аналогов в истории. Отца они больше так и не увидели. Всех остальных отправили другим поездом тоже на Восток. Здесь произошел и первый трагический случай. Среди репрессированных в одном вагоне с семьей Симы, находилась и семья Глузголда, владельца мельницы в Оргееве, человека очень доброго, который занимался благотворительностью и всегда как мог помогал бедным. У них был единственный ребенок, 15-ти летний мальчик, который страдал сахарным диабетом I типа и не мог жить без постоянного приема инсулина. Запасы кончились и мать умоляла старшего из охраны помочь ей найти лекарства (уколы). Никто не хотел даже слушать об этом. Через пару часов мальчик стал черный как уголь – сгорел. Его оставили в поле, даже не похоронив в земле, так как поезд должен был отправляться. Вспоминаются последние слова из книги Анатолия Рыбакова «Горячий песок»:  "Все прощается, но вылитая невинная кровь не прощается никогда". В те времена выливались целые реки невинной крови.

А их состав двигался на восток. Примерно через месяц доехали до реки Обь в Сибири. Здесь их перегрузили на пароход, который еще буксировал несколько барж с грузом для северных районов Сибири. При посадке Сима упала в воду. Вытащили ее еле живой, зацепив баграми за фуфайку. Обогрели в котельной парохода, и она пришла в себя. Они продолжали свой путь на север по Оби до того места, де Обь впадает в Северный Ледовитый океан (Обская губа). Здесь был поселок из полузамерзших домиков по имени Гыда. Здесь их выгрузили, и здесь на широте Полярного круга, в невыносимых для человека условиях они должны были ловить рыбу для фронта. Жили по две семьи в одной комнате. На стенах все время образовывался лед. Сима, когда еще училась в гимназии, посещала какие-то санитарные курсы, и ее взяли в медпункт санитаркой, помогать единственному медработнику, видимо врачу. Она могла освободить от выхода на лов рыбы людей, которые по состоянию здоровья не могли работать в тот день. Однажды она освободила на один день от работы свою старшую сестру Сарру. Это не понравилось начальнику, он вызвал Симу и сурово ее отчитал. Сима ему ответила,- и на нашей улице будет праздник. За это ее наказали и послали далеко в тундру, где находился пункт по приему рыбы и шкурок от местного населения. Ее посадили в оленью упряжку. Впереди в санях сидел ненец, а взади она. По дороге она упала и осталась лежать в тундре. Ненец уехал довольно далеко, пока он наконец-то заметил, что в санях никого нет. Он вернулся и нашел ее, полузамерзшую. Такой грустный антипод известной песни, которую пел кажется Кола Бельды.
    “Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним.
    И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю.
    Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним.
    Ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю.”

На приемном пункте она вела учет рыбы и шкурок, сданных населением, а также выдавала сахар, соль, спички. Около года провела она одна, без родных, в тяжелейших условиях, жила все это время в чуме из оленьих шкур. Затем ее снова вернули к своим в поселок Гыда. Я не знаю точно, сколько лет они провели в Гыде. Позднее им разрешили переехать южнее, в Надым, Сургут, Ханты - Мансийск, а затем в Тюмень, где они находились до освобождения из ссылки. В Тюмени находилось много репрессированных из Бессарабии. Сима работала бухгалтером в рыбном управлении. Случайно встретила человека, который жил в одном поселке с ее отцом. От него узнала адрес отца. Всей семьей они написали ему письмо. Когда отец получил это письмо, он скоропостижно умер от паралича сердца. Ему было 53 года. Через некоторое время Сима с родными туда поехала, и они нашли его могилу. Через два года умерла мать.

В июне 1958 года Сима вернулась в Кишинев. Так кончилась эпопея ее страданий, лучшие годы жизни, молодые годы, 18 лет были у нее украдены. О том, что она пережила за это время, можно написать отдельную книгу. Одно время я думал взяться за эту миссию, но Сима возражала. Никому, кроме родственников, не хотела она рассказывать об этом периоде ее жизни.

 

 Справка об освобождении Симы из ссылки. Май 1958 г..

 

 В первом ряду - Хома, Сара, Сима, Шнейер, Женя (его жена).
Кишинев 1977 г.

 

Сима была трудолюбивой, любила чистоту и порядок, хорошо пела и играла на пианино. Я уже не говорю о том, что она была большим специалистом в кулинарных делах. Все любила делать сама. Я помню, когда мне исполнилось 80 лет, мы устроили вечер на 50 человек в гостeвой комнате нашего дома University House. Все блюда очень обильного стола были изготовлены ее руками. Мы тогда изрядно устали.

Когда она стала слабой и болела, я чувствовал особое душевное облегчение, когда я ей помогал во всем, чтобы уменьшить ее страдания, чтобы хоть как-то отблагодарить ее за все то, что она сделала в жизни для меня, для Алика, для Аллы, для наших внучек Анечки и Сонечки, которых она безумно любила.

 Я с Симой. Сиэтл 1997 г.

 

А когда она после перелома шейки бедра, находилась в больнице, а потом в реабилитационном центре, Алик и Алла заботились о ней и помогали ей легче переносить все тяжести болезни. Не было дня, чтобы ее не посещали два раза в день, поддерживая ее физически и морально. 28 ноября 2006 года Симы не стало. Вечная ей память. Мы прожили вместе 47 лет.

Вернуться к началу

 

Алик, Алла, внучки.

Алик родился 12 апреля 1947 года, опередив запуск человека в космос ровно на 14 лет. В возрасте 6-7 лет он уже проявил свои способности в шахматах. Скоро начал меня обыгрывать. В этом возрасте я и повел его в Кишиневский Дом пионеров к тренеру Павлу Ивановичу Савину. Здесь он стал лучшим шахматистом шахматного кружка Дома Пионеров. В возрасте 8 лет он уже имел 2-ой разряд по шахматам. В газете «Юный Ленинец» появилось о нем несколько статей. В это же время его показали в шахматном сюжете популярного всесоюзного киножурнала «Новости дня». Мы с Соней пошли в центральный кишиневский кинотеатр «Патрия», где увидели на экране, как П.И. Савин, очень высокого роста, ведет за руку Алика по проспекту Ленина, недалеко от Дома Пионеров, как Алик в школе решает быстро задачу по арифметике и как он, сидя на двух шахматных досках, играет с чемпионкой Молдавии среди женщин, Наталией Колотий. Сам Алик в это время был простужен и этот киножурнал не увидел.

 Первенство Молдавии среди юношей. Кишинев 1958 г.



А в это время его дедушка, отец Сони, Мойше Франт, находился в ссылке, на небольшой железнодорожной станции Асино, в Томской области. Он еще никогда не видел своего внука. Мы написали ему письмо об этом киножурнале. Это было, кажется, в феврале 1954 года. Дед пошел в Дом культуры, но он опоздал, ему сказали, что этот киножурнал показывали две недели тому назад. Человек он был достаточно энергичный и настырный, пошел то ли в райисполком, то ли в райком партии, и таки добился своего. Они затребовали этот старый киножурнал, и таким образом, сидя в кино, он смог познакомиться со своим внуком Аликом.
(Вставка, 2013. Один совершенно незнакомый человек разыскал Алика через сайт odnoklassniki.ru  и сообщил ему, где можно посмотреть этот старый киножурнал. Алик поставил его на youtube.com. Вот ссылка на весь киножурнал "Новости Дня 1955 N1" , а здесь только сюжет про Алика)

 

 Перворазрядник по шахматам. Кишинев 1958 г.


Алик продолжал заниматься шахматами и добился серьезных успехов на этом поприще. Стал победителем многих турниров в Кишиневе и на всесоюзных школьных и юношеских соревнованиях в Харькове, Ростове, Вильнюсе, Москве, Левнинграде, Запорожье, Тбилиси, Ереване, Севастополе. Турниры длились одну – две недели. Участвуя в этих соревнованиях, он естественно пропускал занятия в школе, но и в учебе он не отставал, оставался одним из лучших учеников. Весь город его знал, так как местные газеты, а порой и 'Пионерская Правда' и 'Советский Спорт' освещали эти соревнования. Вся наша родня очень любила Алика и гордилась им. Самого большого успеха он добился на первенстве Союза среди юношей в 1965 году. Алик занял 3-е место. (В том же турнире впервые заявил о себе и совсем юный мальчик из Златоуста, Толик Карпов. Через четыре года он станет чемпионом мира среди юношей. В 1975 году Анатолий Карпов станет 12-м чемпионом мира по шахматам.) Вот выдержка из журнала "Шахматы в СССР" за март 1965 года.

 Журнал "Шахматы в СССР. Март 1965

 

После этого успеха Алик был включен в команду юниоров страны, которая должна была ехать в Стокгольм на международный шахматный юношеский турнир. Все уже было готово к поездке: документы, рекомендации, фотографии. И вот за пару дней до отьезда, - телеграмма из Москвы от шахматной федерации. Сообщалось, что Алик не поедет на эти соревнования под предлогом того, что он включен в полуфинал первенства страны среди взрослых, который должен состояться в это же время в Вильнюсе. Спорить с этим, да еще не имея поддержки местных спортивных руководителей было нельзя. В то время политика и спорт пересекались. Даже выдающемуся шахматисту Каспарову тоже ставили палки в колеса, но его, бакинца, поддержал другой бакинец, член Политбюро Алиев, который курировал спорт, а Брежнев, который болел за Карпова, не хотел из-за этого сориться с Алиевым. Может упоминание об этом здесь и лишне, так как уровень естественно совершенно другой. Так или иначе, Алик поехал на полуфинал один, тренера ему не дали. Деморализованный тем, что ему отрезали возможности участвовать в международных соревнованиях, он выступил в вильнюсском турнире неудачно. Некоторые люди, которые крутились в молдавском шахматном мире, советовали мне, если я хочу облегчить Алику продвижение на шахматном поприще, переехать в другой город, не в Молдавии.

Но Алик, как хороший шахматист, просчитал позицию на много лет вперед и сделал ход конем. Он решил перевести свое увлечение шахматами из профессионального уровня (в союзе это было профессией) в любительский, и первым приоритетом поставить учебу. Закончил с красным дипломом отделение полупроводниковых приборов Кишиневского Политехнического института. Его дипломная работа, которую он выполнил в Москве под руководством ведущего в стране специалиста по фотолитографии Феликса Павловича Пресса, была опубликована в одном научном журнале. После этого он был распределен на работу на Кишиневский завод полупроводниковых приборов 'Мезон'. Но и после этого он добивался хороших шахматных результатов. Стал чемпионом г. Кишинева. Позднее, будучи в Советской Армии, а служил он на Дальнем Востоке, два года становился чемпионом Приморского края.

 



Еще с юных лет у него появилась хозяйственная жилка. Всегда, приезжая с соревнований, он привозил какие-то дефицитные товары, которые могли пригодиться в хозяйстве. Один раз он привез Симе хорошие сапоги (тогда это был естественно дефицит), которые она носила и здесь в Сиэтле, до конца своей жизни. Он всегда сообщал по телефону или телеграммой, каким поездом или самолетом он прибывает. Один раз получили телеграмму,- приезжаю поездом, вагон такой-то, встречайте на вокзале. Никогда раньше он не просил встречать его на вокзале. Мы с Симой подумали, что он купил какую-то громоздкую вещь и потому просит встретить. Наконец поезд прибыл. Алик из окошка машет рукой. Все выходят, он появляется последний. Смотрим, он стоит в дверях с двумя костылями и одной ногой в гипсе. Оказалось, что на турнире в Севастополе, в свободное время они играли в баскетбол, и он поломал ногу.

Итак жизнь шла своим чередом, Алик работал на заводе. И вдруг в один прекрасный день – бомба, повестка из военкомата. Короче говоря, предписание лейтенанту Александру Гойхману явиться к такому-то числу на другой конец страны, в Хабаровск, в распоряжение штаба Дальневосточного Военного округа для дальнейшего прохождения службы. Мы стояли, как убитые. Так далеко, в неспокойное время, после недавних событий на Даманском. Но с военкоматом не шутят. Алик улетел. Остались мы с Симой вдвоем – жизнь сразу стала какой-то пустой. Наконец мы получили долгожданную фототелеграмму, что перелет прошел нормально, и он благополучно прибыл к месту назначения. Вскоре его отправили из Хабаровска в воинскую часть, в районе Уссурийска, недалеко от китайской границы. Здесь шахматы ему помогли. Он удачно выступил в первых же армейских соревнованиях и вскоре оказался в спортивной роте.

 Первенство Сибири и Дальнего Востока. Улан-Удэ 1973 г.

 

Участвовал во множестве соревнований, гражданских и военных. Играл во Владивостоке, Красноярске, Улан-Удэ, Хабаровске, Новосибирске. Один раз принял участие в военном первенстве в Киеве, откуда заехал на неделю домой. Первый раз мы его увидели в военной форме лейтенанта. Смотрелось очень неплохо.

 

 Алик (справа, с усами) с другом детства  Борисом Шулимовичем, который тоже служил на Дальнем Востоке.
Чемпионат Дальневосточного округа по шахматам. Хабаровск 1974 г.



Я в то время работал в Кишиневском межрайонном строительном тресте. В красном уголке у нас висела большая карта Советского Союза, и в свободное время я шел туда, чтобы посмотреть, где сейчас находится Алик. Знал все города Приморского края, где он служил. У меня в отделе тогда работал Миша Гринберг. Когда кто-то спрашивал, где Мирон Яковлевич, он отвечал,- зайдите в Красный уголок, он наверное на карте смотрит, где служит его сын. Непосредственно военным делом он занимался перед концом службы на военных маневрах, где командовал взводом реактивной артиллерии (так называются "катюши"). Но вот служба закончилась и он вернулся домой, в наш родной Кишинев. В это время кибернетика, компьютеры, программирование все больше входили в моду. И Алик решил сделать еще один ход конем. Он ушел с завода 'Мезон' и решил окунуться в мир программирования. Работал начальником отдела программирования в системе легкой, а потом пищевой промышленности Молдавии.

 Алик.  Кишинев, 1963 г.

 

Возраст был уже приличный, пора было и жениться. Знакомился со многими девушками, но ни одна не была ему по душе. Я помню такой случай. У меня на строительстве работал один шофер по фамилии Гельман. Он обычно утром заезжал подвезти меня на работу. Он знал Алика, катал его на машине, когда Алику было лет 10. Потом этот Гельман ушел работать в другую организацию, которая занималась транспортировкой вина на автомашинах в российскую глубинку. И он исчез из моего поля зрения. Примерно лет через 15 я его случайно встретил на улице Ленина в очереди у колбасного магазина. Мы очень обрадовались встрече. Он мне рассказал, что его работа очень прибыльная и калымная, и что он накопил целый мешок с деньгами. На прощание он мне говорит,- слушай, Гойхман (он меня всегда называл по фамилии). Я твоего Алика не видел лет 15, но я согласен вслепую выдать за него замуж мою дочку, а в придачу даю трехкомнатный кооператив и пол-мешка денег. Я про себя подумал: трехкомнатный кооператив – это хорошо, пол-мешка денег – это тоже неплохо, но вот невесту вслепую – это уже вопрос. Я ему сказал, что Алик может сыграть шахматную партию вслепую, не глядя на доску, но вот взять невесту вслепую, не думаю, что у него это получится. Чтобы обнадежить его, сказал, что поговорю с Аликом. А Алик продолжал искать девушку своей мечты. Вскоре он и Алла нашли друг друга навсегда. Я не буду вторгаться в их 'privacy' и оставлю им самим право написать об этом подробнее, когда у них наступит время писать мемуары. Я только хочу сказать, что живут они очень дружно, душа в душу, и по любому вопросу Алик говорит,- я спрошу Аллу, а Алла говорит,- спрошу Алика.

 Алик и Алла. Кишинев 1983 г.



Наших внучек, Анечку и Сонечку, мы с Симой безумно любили, всегда старались одарить их лучшими подарками, и несомненно это была взаимная любовь. Один раз, несколько лет тому назад, Сонечка, чтобы подтвердить любовь к нам, написала нам письмо следующего содержания, - Дорогие бабушка и дедушка, я хочу, чтобы Вы знали, что я Вас очень крепко люблю, что Вы – самые хорошие бабушка и дедушка на на свете.

 Алик,  Алла, Аня и Соня.
Последнее фото перед отьездом из Союза. 1989 г.

 

 Свадьба Ани. Сиэтл, 2004 г.

 

 Аня и Рико, новый член нашей семьи. Сиэтл, 2004 г.

 

Родители Аллы умерли в Израиле. Она сейчас для меня как 'daughter' без приставки 'in-low’ и я уверен, что и она меня любит как отца. Что касается Алика, то он не только носит обувь и одежду моего размера. Мы с ним одинаковы во всем. Мы с ним думаем одинаково, и не потому, что все евреи думают одинаково, а у нас с ним практически всегда общий взгляд на любую проблему. Он как мой ‘alter ego’, второе я. Интервью с ним было опубликованно в Сиэтлской газете (ссылка).
 

Вернуться к началу

 

Молдавия в советское время.

В этом разделе я попытаюсь описать некоторые эпизоды и атмосферу жизни в Молдавии в советское время. Нельзя забывать, что Молдавия была кузницей руководящих партийных кадров. Тот же Брежнев до того, как пошел вверх по партийной лестнице, был Первым секретарем ЦК Компартии Молдавии. Кишиневцы его помнят, именно в годы его правления были построены Комсомольское озеро, Республиканский стадион, благодаря ему кишиневская футбольная команда "Буревестник" перешла из класса Б в класс А, и все кишиневцы, да и жители других близлежащих городов в течение двух лет получили возможность видеть игру лучших футбольных команд Союза и присутствовать на товарищеских матчах с зарубежными командами. Все эти два года, пока "Буревестник" был в классе А, в Кишиневе был огромный футбольный ажиотаж. На все матчи года предлагались абонементы, которые продавались через организации, учреждения, заводы города, где были организованы лотереи. Тут удача не обошла и меня. Я выиграл такой абонемент, и надо сказать, что я стал заядлым болельщиком футбола. В непогоду одевал резиновые сапоги и брезентовый плащ и с работы – прямо на стадион.

Будуший первый секретарь компартии СССР Черненко – тоже начал свою партийную деятельность в Молдавии. Он при Брежневе был в Молдавии заведуюшим отделом Пропаганды ЦК Компартии Молдавии и в это же время, и где только время находил, без отрыва от производства, заочно закончил Кишиневский Педагогический институт. Видимо именно эти знания помогли ему руководить страной после смерти Брежнева. А Председатель Молдавского Совнархоза (структура, придуманная Хрущевым), Щелоков, стал министром Внутренних дел в союзном правительстве и естественно стал Генералом Армии. Когда он уехал из Молдавии, кишиневцы обнаружили, что в городе стало меньше на одного сапожника. Щелоков прихватил его в Москву, обеспечил квартирой, а детей устроил в институты. Когда газета Вечерний Кишинев в одной статье коснулась этого вопроса, то главный редактор тут же был снят со своей должности. Судя по всему, весь этот Днепропетровский клан, Брежнев – Черненко – Щелоков, и некоторые другие поменьше чином, проходил стажировку в винной республике Молдавии.

Я еще помню один забавный случай. Это было когда космонавт Волынов полетел в космос. Оказывается, сестра его матери, т.е. тетя космонавта, жила в Кишиневе. Один корреспондент газеты "Вечерний Кишинев"  узнал об этом и поместил в газете интервью с ее мужем Изей (самой тети уже не было в живых), где он рассказывал, как Космонавт еще ребенком часто бывал у них в доме, и другие подробности из юности космонавта. А все это было военной тайной, о которой нельзя было говорить. Редактор газеты тоже заплатил за это своей должностью.

На эту тему я хорошо помню еще один забавный случай. Это было в Кишиневе во время правления Брежнева в Молдавии. На расстоянии 15 км. от Кишинева находится населенный пункт Ваду-луй-Воды. Сюда летом в выходные дни кишиневцы приезжали загорать и купаться в реке Днестр. В один из этих дней приехал загорать начальник Молдглавупрснабсбыта при Совете Министров МССР. Должность, равная министру или даже выше. Дело было вечером, делать было нечего и он отпустил шофера домой, а сам решил остаться ночевать в Вадул-луй-Водах, у знакомой учительницы, причем очень красивой. Не знаю, что в эту ночь между ними произошло, но сердце начальника Молдглавупрснабсбыта перестало биться и он перестал дышать. Скандал большой, но газеты об этом случае ничего не писали и нигде не появились некрологи и соболезнования от партийных органов. На второй день послали грузовую машину, в кузове отвезли тело потерпевшего домой. Но как было принято в СССР, все секрет, и ничего не тайна. Вся республика только об этом и говорила.

Вскоре первым секретарем ЦК Комартии Молдавии, богом и царем в наших краях, стал тов Бодюл, бывший секретарь Страшенского райкома партии, чья жена работала секретаршей у Брежнева, в годы его молдавского правления. У него была дочь Светлана, которая играла на органе. В связи с этим, одно из самых красивейших зданий города в самом центре Кишинева (здание бывшего госбанка), было переоборудовано под органный зал. При реконструкции этого здания, мне пришлось там быть по делам службы. В подвале, в одной из комнат (видимо кладовой) в углу на полу лежала мраморная доска, на которой было выгравировано, что здание банка было построено в 1901 году при батюшке царе и что его строительство обошлось казне в столько-то рублей и копеек. Помню цифра была небольшая, это же были царские рубли. Вот это здание было переоборудовано для дочки Бодюла в органный зал. Однажды на репетиции с Молдавским Симфоническим оркестром, она не смогла взять на органе какие-то высокие ноты (я в этом не разбираюсь) и предложила дирижеру оркестра исключить эту часть из партитуры, на что дирижер открыто ей возразил. На следующий день в газете Советская Молдавия можно было прочесть сообщение о том, что руководитель Симфонического оркестра Молдавии, заслуженный деятель искусств республики, молдаванин Тимофей Гуртовой от руководства оркестром освобожден.

 Кишинев. Органный зал, 2007 г.


Однажды Брежнев собрался приехать в Кишинев немного поохотиться и встретиться со своими друзьями – коллегами по его прежней работе в Молдавии, а также по случаю открытия нового здания Кишиневского аэропорта. Для этого заблаговременно был построен особняк рядом с гостиницей ЦК, чтобы ему было где переночевать те 2-3 дня, которые он пробудет в Кишиневе. Этот особняк, который потом стали называть домом Брежнева, всегда пустовал. Для этого дома и для дома, где жили Бодюл и члены Бюро ЦК Компартии Молдавии, построили свой водопровод, проложив через весь город отдельный трубопровод из специально пробуренной для этого скважины. Высших руководителей партии снабжали из специальной пекарни, особой молочной фабрики, рыбу для них выращивали в специальном пруду. Муж Симы, не моей Симы, а родной сестры Сони, Исак Шор, в то время работал начальником планового отдела комитета по рыболовству при совмине МССР и через него в канун праздников и на дни рождения нам тоже перепадало немного золотистого карпа, из которого Сима делала замечательную еврейскую фаршированную рыбу.

 Дом в Кишиневе на Пр. Молодежи, где я прожил 33 года.
Наши окна - 3, 4, 5 справа, на 4-м этаже.


Поскольку разговор зашел о дефицитных продуктах, как раз время упомянуть следующий забавный случай.
Это было в декабре. Мы готовились отмечать день рождения Симы. Без курицы естественно не обойтись. Я утром, вооружившись удостоверением участника войны для того, чтобы иметь право стоять в особой привилегированной очереди, пошел в город на разведку, и мне крупно повезло. Во дворе колбасного магазина, где часто продавали птицу, уже стояла очередь в ожидании обещанных завмагом кур. Скоро прибыла машина с ними, их высыпали прямо на снег, и торговля началась. Я взял три штуки, очень худые, одни кости, но все таки куры. А Сима в это время пошла в физиотерапевтическую поликлинику, что на улице Котовского, угол Фонтанная. Когда вышла из поликлинники, то увидела, что в мясном ларьке напротив дают кур. Очередь была небольшая, и она на всякий случай тоже взяла 2 штуки. У Симы сестра и брат жили в микрорайоне Ботаника, недалеко от магазина «Бусуек», который кроме всего прочего по спискам из ЦК отпускал дефицитные продукты привилегированным лицам, видимо не самой высшей номенклатуры. А если этот дефицит был не полностью востребован, то его отпускали и простым смертным. Живущие поблизости видимо узнавали от продавцов, когда наступит такой счастливый момент, и при открытии магазина они уже были тут как тут. И сестра Симы по такому случаю взяла для нас 2 курицы. Это были хорошо упитанные экземпляры, обернутые в пластиковый мешок, импорт из Венгрии. В таких случаях говорят, - берешь в руки, маешь вещь. Алик тоже принял участие в этой куриной кампании. Он имел друга шахматиста, который кроме того, что хорошо играл в шахматы, еще и возил на машине начальника Молдглавупрснабсбыта. Не того, о котором я упомянул ранее, то было во время царствования Брежнева, а другого - при царе Бодюле. Везти в машине такого начальника тоже что-то да значит. Алик ему тоже намекнул насчет дня рождения и кур. И вот когда гости уже все собрались и были готовы приступить к работе, кто-то постучал в дверь. Мы открыли, а это был друг Алика, который преподнес нам две курицы, тоже венгерского производства (всего уже 9 куриц) и заодно две палки колбасы, московской летней, каждая по полметра длиной. Так мы тогда и жили. В очередях стояли, по телефону говорили, и куры были, и колбаса была, но это, правда, не всегда.

В то время была мода на книги. Каждый уважающий себя гражданин должен был иметь книжные полки, в которых красовались полные собрания сочинений русских и всемирных классиков литературы. Книги он эти не читал и не собирался читать – но полки надо было заполнить, мода. Это был настоящий книжный ажиотаж. В дни подписки на какое-то издание, очередь с ночи на три квартала. Был даже анекдот. Приходит гражданка и становится в хвост очереди.
Спрашивает у впереди стоящей, - что дают?
Та отвечает, - Бальзака.
- А Вы не знаете, Бальзак лучше, чем штапель?
– Не знаю, я Штапеля еще не читала.


Вот такие были времена, такие нравы. Что по латыни с еврейским концом звучит так - “О темпора, О морес, О идише цорес”. А по русски, в точном переводе,– “О времена, о нравы, о еврейские невзгоды”.

 

Вернуться к началу


Воспоминания о людях, влюбленных в строительное дело.

Здесь я попытаюсь вспомнить о строителях, людях, которые были влюблены в свою профессию. Потому что быть строителем и не любить свою профессию невозможно. Построить обьект – то же самое что вырастить ребенка с момента рождения до того возраста, когда он уже сам может постоять за себя. Быть строителем (особенно в то время) – означало следующее: как проснулся утром, сразу погружен в заботы о ходе строительства, не пропустить чего-то, не забыть о технике безопасности, о том, как организовать работу, чтобы выполнить план работ, чтобы обеспечить ту мизерную зарплату, за которую трудились рабочие-строители. С такими же заботами и мыслями и засыпаешь после долгого трудового дня. Здесь я хочу познакомить Вас с теми людьми, с которыми я встречался во время моей работы в системе Министерства связи и Министерства строительства МССР.

1. Кривденко (имя не помню) – министр связи МССР. Сам одессит. Говорили, что в молодости работал монтером и лазил по одесским телефонным столбам. Надо сказать, что в то послевоенное время строили много открытых и закрытых обьектов связи. Везде надо было ремонтировать, пристроить, достроить и вылечить раны, принесенные войной. Так вот, товарищ Кривденко очень любил строительство, а дела связи оставил на совести своих заместителей. Сам он каждый день появлялся на каком-то строящемся обьекте. Каждую пятницу у него было совещание со всеми работниками строительства, либо имевшими к этому отношение. В то время не хватало рабочих рук, автотранспорта и он организовывал субботники для вывоза из карьеров котельца (ракушечника), основного стенового материала для коробки дома. Он одевал белый халат, ехал в карьер, там организовывал работу по погрузке котельца и сам лично грузил котелец. Затем приезжал на обьект и смотрел, как проходит разгрузка. Таким образом, личным примером он воодушевлял канцелярских работников министерства и учил их любить строительство. Многие из них, кстати, стояли на очереди на получение квартир в этих строящихся домах. Помню, однажды мы были у него в кабинете на планерке (совещании). Вдруг заходит взволнованная секретарша и говорит,- Товарищ министр, на проводе Молотов. Кривденко попросил нас выйти из кабинета, чтобы мы не присутствовали при разговоре с такой важной персоной. В то время Молотов кажется был Председателем Совета министров. Дело было в том, что мы в то время строили один важный обьект всесоюзного значения. Если кто-то был в Кишиневе, то он конечно обратил внимание на возвышающиеся на Пушкинской Горке (недалеко от дома, где в свое время жил Пушкин и писал: «цыгане шумною толпою по Бессарабии кочуют»), три высокие металлические вышки. Между ними были натянуты антенны, которые должны были забивать иностранные радио передачи, которые не давали спокойно спать гражданам – слушателям этих вражеских голосов. Строительство этого обьекта было на контроле у Молотова, который был наверное и автором этой идеи. Строительство шло со скрипом и он интерсовался его ходом. Еще помню, однажды мы строили один обьект возле железнодорожного вокзала. Кривденко приехал из Москвы и прямо с поезда пошел на обьект, узнать как идут дела. Не знаю чем он не понравился в ЦК партии, но его осводили от работы и во главе Министерства поставили одного районного начальника почтамта, который ему в подметки не годился.

2. Хоряков (по профессии не строитель, имя не помню) – начальник главпочтамта города Кишинева. Мы строили для почтамта несколько обьектов по городу. Хоряков с утра до вечера старался помогать строителям, а почтовые дела оставил своей заместительнице, Асе Петровне Третьяковой, женщине очень деятельной, энергичной, по разговору похожей на композитора Пахмутову. Очень добрая и отзывчивая, она всегда была готова помочь людям, иногда даже подключая к этому своего мужа, Семина, который работал инструктором ЦК партии по торговле. С такой визитной карточкой для него были открыты двери всех торговых баз, магазинов, аптек, т.е. мест, где можно было приобрести весь товарный дефицит того времени. Дома его звали шахтером, так как он доставал все из-под земли.

3. Койфман Давид Семенович – управляющий Кишиневским межрайонным трестом. Бывший кузнец, молотобоец. После войны во главе многих строительных организаций стояли люди, не всегда имевшие необходимое техническое образование, но отличные хозяйственники. Из заботой было – обеспечение строительных организаций трудовыми кадрами, обеспечение работников жильем, а все техническое вопросы решали главные инженеры и начальники отделов. Когда управляющий шел в Министерство на планерку, все начальники отделов снабжали его цифрами и данными о состояниистроящихся обьектов. Министр строительства Молдавии, Скульский, мирился с таким положением дел. Но времена менялись. Появились новые молодые технически грамотные кадры, и хозяйственники вышли из моды. Министра Скульского заменили. Давида Семеновича Койфмана перевели с понижением заместителем управляющего трестом Промстрой. Он проработал там несколько лет и вскоре умер.

4. Ярутин Владимир Владимирович – управляющий Кишиневским межрайонным строительным трестом. В то время я уже работал в системе Министерства строительства МССР. Нашему тресту включили в план строительство двух крупнейших в союзе консервных заводов, Кагульского и Прутского. Мощность каждого была, если не ошибаюсь, 50 млн. условных консервных банок в год. Причем Прутский завод должен был работать частично на сырье из Румынии, которое должно было передаваться по трубопроводу через реку Прут. Но во время строительства, Чаушеску отказался от такой кооперации, так что мощности Прутского завода оказались намного выше, чем его сырьевая база. Для строительства этих гигантских заводов руководство нашего треста было укреплено. Руководителем треста был назначен В. В. Ярутин, очень грамотный инженер, котрый до этого работал на крупных комсомольских стройках Сибири, человек с большим опытом и размахом. Было ему в то время лет 40. Очень корректный и воспитанный человек, он с каждым работником треста разговаривал как с личным товарищем. Особое уважение провлял к работникам, которые были старше его по возрасту. Работать с ним было одно удовольствие, и все его очень полюбили. Проработав в нашем тресте года 3 или 4, он пошел на повышение. Его назначили Министром вновь созданного Министерства сельского строительства МССР. Но наши контакты с ним на этом не прервались. Один раз в год стараниями наших работников, особенно женской части, проводилась встреча с ним в ресторане Бутояш. По молдавски это значит бочонок, здание действительно имело форму бочонка. Несмотря на занимаемую должность, он никогда не отказывал в этой встрече. За вкусными молдавскими блюдами и стаканчиком хорошего молдавского вина, мы вспоминали то счастливое время, когда мы работали вместе. Здесь была взаимная любовь. Мне кажется, что работая у нас, он чувствовал себя более комфортно, чем работая в должности министра.

5. Файнберг Николай Самойлович. Где-то в середине 60-х годов ко мне на стройку пришел молодой человек с густой черной шевелюрой и протягивает мне листок бумаги. Там написано, что его направили на преддипломную практику от Кишиневского строительного техникума. Откуда родом,- я его спрашиваю. Он говорит, - что из Чинишэуц. - Тогда Вы наверное знаете Арона Гойхмана, брата моего отца. – Как же, конечно знаю. Он и мой дядя, ведь он муж тети Сарры, сестры моего отца. – Здравствуй, я ваша тетя! Мы же родственники. У нас общий дядя. Только с разных сторон. Так мы познакомились. После окончания практики и техникума, он поступил в Московский строительный институт МИСИ и наша связь прервалась. После окончания института, Николай был направлен на работу куда-то в Сибирь, на крупные военные закрытые стройки. Там он и женился на замечательной девушке Вале. В конце 60-х он вернулся в Молдавию, по моему, на должность начальника строительства Гындештского сахарного завода.

Вскоре он оказался уже в Кишиневе директором завода железобетонных изделий, а затем управляющим трестом «Стройиндустрия», который обьединял все заводы железобетонных изделий Молдавии. Здесь я снова начал встречаться с ним уже по линии моей работы в Кишиневском межрайстройтресте. В начале 1977 года, когда мне до пенсии оставалось шесть месяцев, в системе министерства строительства Молдавии образуется обьединение «Кишиневстрой», в который вливаются все строительные тресты г. Кишинева. Во главе нового обьединения – Николай Самойлович Файнберг. В это же время наш Кишиневский межрайонный строительный трест ликвидируется, а все наши стройки передаются Министерству сельского строительства МССР. Всем работникам нашего треста предоставили работу в соответсвии с ранее занимаемой должностью, а мне и еще одному потенциальному пенсионеру предложили работу в строительном управлении, которое находилось недалеко от аэропорта, чтобы мы там доработали несколько месяцев до пенсии. Это было достаточно далеко от дома, и я конечно был не в восторге от такой перспективы. А вновь организованный Кишиневстрой находился метрах в 300 от дома, где мы жили. Туда я и направился. Был конец рабочего дня, Почти все уже разошлись, но Николай Самойлович еще был в кабинете. Я быстро обрисовал ему мое положение. Он говорит,- иди быстро к моему заместителю, Татаринову, он кажется еще не ушел с работы, и скажи ему, что еще есть одна вакантная должность в отделе комплектации, пусть он тебя оформит. Короче говоря, эти шесть месяцев я отработал рядом с домом. Потом Николай Самойлович проводил меня на пенсию со всеми положенными почестями. Общее собрание, выступления, приказы по министерству и обьединению, и конечно же конверт с определенным количеством рублей из директорского фонда. После этого сразу в ресторан, который тоже был рядом. Кто бы мог подумать, что тот молодой парень с черной шевелюрой, который практиковался у меня на стройке, через 20 лет проводит меня на пенсию в качестве управляющего Обьединения Кишиневстрой (с правами зам. министра), а еще через 20 лет я буду встречать его в аэропорту города Сиэтла, где он сейчас и живет со своей женой Валей, дочкой Ритой, ее мужем Зиновием и любимым внуком Майклом. Такие вот бывают повороты судьбы.

 Николай с Валей на свадьбе у нашей Ани. Сиэтл 2004 г.


В советское время было такое положение, что если ты работаешь мастером на строительстве, то можешь получать и пенсию и зарплату. Я эту возможность не пропустил. Видимо я был неплохим работником, да и знали меня многие в этой отрасли, так что я сумел получить должность мастера в управлении комплектации треста «Монолитстрой», где еще проработал лет семь, фактически выполняя функции помощника начальника и другие не очень обременительные поручения.

Здесь в Сиэтле, к Николаю присоединился и старший брат Семен Файнберг, который в Кишиневе в последнее время работал председателем профсоюза работников Кишиневской железной дороги.

Вернуться к началу

 

Моя родня.

В первую очередь я должен упомянуть о моей сестре Циле. Она была старше меня на 5 лет и ушла из жизни в 1985 году в возрасте 73 лет. Я перед ней в неоплаченном долгу за все то, что она сделала для наших родителей, когда меня не было рядом с ними, во время моей учебы, во время эвакуации, после войны когда я жил в Кишиневе. Она все время жила с родителями и приняла на себя все тяжести ухода за ними до их смерти. Ее муж, Боря Фроймович, все время относился к ним, как к своим родителям. Я также никогда не забуду ту помощь, которую они оказали мне, когда после смерти Сони, я остался один с Аликом. Вечная им память. Их дочь Муся, моя племянница, живет в Израиле вместе с мужем Семой Каушанским, детьми Маечкой и Ленечкой. У Майи уже своя семья, муж и три дочки. Как я хотел бы еще хоть раз увидеть их всех. Для всех их – я дядя Хаим, а не Меер, и даже не Мирон.

 Циля, Муся и Борис. Оргеев, 1960 г.

 

О моей тете Мине, сестре матери, и ее муже Герше Винике я уже писал раньше. Для меня и Цили они были как настоящие родители. Они всегда с нетерпением ожидали начала школьного года, когда мы приезжали из деревни к ним. Я помню, когда мне было годика 4, наша повозка заезжала к ним во двор и тетя Мина брала меня на руки и радостно повторяля,- Хаймалы уже приехал. Дядя Герш был управляющим имения помещика Феди Багдасарова в селе Иванча, в 12 км от Оргеева. Он меня брал туда много раз. Помню, мне было годика 4 или 5. Как-то он взял меня в имение, и я там начал играть с только-только родившимися щенятами. Их матушка это заметила, бесшумно подкралась ко мне и начала кусать, вырвав три куска мяса из моей левой ноги. Мы сразу вернулись в Оргеев к доктору. Следы от тех укусов сохранились на долгие годы, даже сейчас, через 87 лет после тех дней, они еще как-будто немного заметны.

Дядя Миша, брат отца, и его жена, тетя Рива, тоже жили в деревне Курлены, и также занимались огородничеством. Из всех братьев, дядя Миша был самый грамотный. Мне было интересно говорить с ним на любые темы. Он выписывал газету «Бессарабское слово», которая выходила на русском языке. Интересно, что дядя Миша, был не только самый грамотный, но и самый бедный из всех братьев. И прожил он дольше всех, умер, когда ему было 90. У них тоже было двое детей, Исак и Роза. Они очень хорошо пели. Мы собирались иногда по вечерам все вместе в деревне, и Исак с Розой пели еврейские и румынские песни. Это было наше единственное культурное развлечение, не считая, конечно, пения петухов в 12 ночи.

Дядя Ицык и тетя Бунця. Они жили в местечке Чинишэуцы, в 25 км от нашей деревни Курлены. Поженились они поздно. Я помню их свадьбу. Мы выехали из нашей деревни как только стало светать, чтобы не опоздать. Тогда мне было лет 7-8. У них был один сын, моложе меня на 10 лет. Зовут его тоже Хаим Гойхман, и он тоже был отличный бегун. Наверное какой-то ген здесь сработал. Сейчас Хаим живет в Израиле. Там же и два его сына, Боря и Аркадий с семьями. Третий сын, Даня, живет в Америке. По профессии Хаим был учителем географии. Он имел в Кишиневе прекрасную библиотеку. Всегда был большим любителем истории и литературы, да и сейчас в Израиле по-прежнему увлечен этим же.

Дядя Арон. Я думаю, что пришло время поговорить о колоритной фигуре, о брате моего отца, дяде Ароне. Я уже говорил, что у них в семье было 5 братьев. Они все трудились в поте лица, чтобы как-то прокормить семью и дать детям образование. Дядя Арон особенно выделялся среди них комбинаторским умом и решительным характером. Когда я был еще маленьким, из рассказов старших я узнал, что в царскую армию брали не всех, а была какая-то жеребьевка, которая в еврейском лексиконе превратилась в слово «жереб». Так вот, чтобы не идти на этот «жереб», он собственноручно топором отрубил себе указательный палец правой руки.

Жил дядя Арон с семьей в местечке Чинишэуцы в 25 км от нашей деревни Курлены. Мой отец несколько раз брал меня с собой, когда ездил туда в базарный день продавать овощи – продукцию нашего огорода. Я вспоминаю, что уже в то время он проявлял свои комбинаторские способности. Одно время у него был ресторан, затем он занялся табаководством, потом купил автобус и организовал перевозку людей в город Оргеев. После оккупации Бессарабии Советами, он каким-то образом оказался руководителем вновь образованного совхоза Джурджешты.

Во время эвакуации дядя Арон находился в Киргизии, где находились и мои родители. Он возглавлял там большое овощное хозяйство, где в его подчинении был и мой отец, который работал по своей профессии огородником. Как мне рассказывали потом родители, все районное начальство было у него в кармане. Он всем возил подарки, причем в большом количестве. У него была очень развита способность войти в доверие к начальству посредством подношений, подарков, и как я уже говорил, в больших количествах. Это не была взятка за какую-то конкретную услугу, а это был подарок для установления хороших отношений и использования их в будущем. Когда я вернулся из армии, он уже был директором каларашского винзавода (час езды поездом от Кишинева).


После демобилизации я поехал повидаться с ним. Мы ходили с ним по территории завода, и он мне говорит,- у меня в кабинете – министр вкусовой промышленности Молдавии (было тогда и такое министерство). Он уже хорошо закусил, попробовал хорошего вина, сейчас отдыхает, а вот его машина. В багажник машины загружали фрукты, вино, мед, мясо и прочие яства. Таким образом он завоевывал доверие большого начальства, у которых потом мог решать любые вопросы. В министерстве, в горкоме он был свой человек. Достаточно было секретарше доложить, что пришел Арон Абрамович, и его сразу же принимали, без никаких предварительных записей. Вскоре он организовал в Кишиневе первый в Молдавии магазин фирменных молдавских вин и стал его директором. Но время уже было другое, магазину требовался и фирменный директор молдавской национальности. Арона Абрамовича отправили на пенсию.

 Арон Гойхман

 


Но он без дела не остался. Он стал маклером по купле и продаже домов. То что сейчас в Америке называется 'агент по продаже недвижимости'. Вся его канцелярия помещалась в одном карманном блокноте, где было записано, кто что продает, кто что покупает, и какой навар от этого будет. Помню однажды, я работал тогда в кишиневском стройтресте, выхожу во время обеда во двор. Тут же появляется мой дядя Арон и говорит мне, - Хаймалы, мне срочно нужен Беркович. Беркович работал в нашем тресте завхозом, но кроме этого он еще был вхож к начальнице паспортного стола Красноармейского района города Кишинева. Дядя Арон придумал комбинацию с обменом квартир, в которой было 5 участников. А продает дом и покупает у Б. Б в свою очередь покупает дом у В и т.д. Но дом у А должен был купить один деревенский поп, которого не хотят прописывать в Кишиневе. Вся комбинация из-за этого застопорилась. Я присутствовал при их разговоре, когда дядя Арон сказал Берковичу, что нужно сделать прописку попу. Беркович ему ответил, что за такую операцию она (начальник паспортного стола) берет 500 рублей, очень хорошие деньги по тем временам, и через три дня прописка будет готова. Арон Абрамович ему говорит, я даю тысячу рублей, но надо, чтобы завтра в 12 часов дня поп был прописан и протягивает ему паспорт попа. Поп был прописан и вся операция с успехом завершилась.

Таким был мой дядя Арон. Любил играть на большие ставки и жить на широкую ногу. Он легко зарабатывал деньги, и так же легко их тратил. Свой дом продал и купил другой. И так несколько раз. Я хорошо помню, что адрес у него постоянно менялся.

Был дядя Арон еще и отличным дегустатором вина. Можно было смешать два сорта вина в определенной пропорции, и он после дегустации определял, сколько процентов каждого сорта было в этой смеси. Если бы он был более грамотным и жил бы в другое время и в другом месте, я думаю он бы высоко продвинулся по служебной лестнице где нибудь в Министерстве иностранных дел. Его жена, тетя Сарра, умерла довольно рано, в Кишиневе. Их дочь, Рахиль, и ее муж, Геня Давидович, ушли из жизни, когда мы были еще в Кишиневе. Их дети, Аня и Поля, и внук Артур, живут в Нью-Йорке.


Самым младшим из братьев отца был дядя Срул. Он и его жена тетя Роза до войны жили в городе Бельцы, а после войны в Кишиневе. Он рано умер. У них было две дочери: Хина и Блюма. Хина во время эвакуации вышла замуж за еврея из Польши и согласно действуюшим в то время законам смогла попасть в Польшу. Затем они с мужем переехали в Париж. Муж Хины был специалистом по текстильному производству и открыл по этой линии свой бизнес. Потом мать Хины, тетя Роза, поехала к ним, и осталась жить во Франции.

 Срул  Гойхман


Вторая дочь Блюма тоже в эвакуации вышла замуж за Лику Каушанского, и они после войны вернулись в Кишинев. Жили они недалеко от нас и мы часто ходили друг к другу в гости, на дни рождения и просто провести время. У них были две дочери, Зика и Мара. Вся их семья, и старые и молодые, уехали в Израиль. Мы тогда еще жили в Кишиневе. Пожив некотое время в Израиле, они все переехали в Новую Зеландию. Блюмы и Лики уже нет в живых. Мара с семьей живет сейчас в Австралии, в Мельбурне, а Зика в Новой Зеландии. Моя внучка Аня с мужем лет 5 тому назад, когда путешествовали по Австралии, были у Мары. Живут они неплохо, кушают баранье мясо, как там принято.

Каушанские. Лика с Блюмой и их дочки, Зика и Мара. 1950 г


Что касается моих теть, сестер отца.
Самая старшая из них, тетя Рива, по рассказам родителей уехала в Америку до Первой Мировой войны. Следы ее потеряны. Тетя Бася, акушерка, жила в Кишиневе, умерла в Израиле.

Тетя Сарра, акушерка, жила в Румынии, в Бухаресте. Работала в известном роддоме «Матернитатя Ноуэ». После войны один раз приезжала в Кишинев, где я познакомился с ней поближе.

Тетя Хинка, акушерка, которой я обязан жизнью, о чем уже упоминал ранее. Жила со своим мужем дядей Гришей в Кишиневе еше с довоенных времен. Их единственный сын Зюзя стал кандидатом биологических наук и преподавал в Кишиневском сельскохозяйственном институте. Он с женой Люсей и дочкой Линой уехал в Америку раньше нас. Мы с Симой гостили у них в Филадельфии. Потом они приезжали к нам, в Сиэтл. Зюзя был человеком большой души, с которым было удивительно приятно общаться. Он всегда готов был придти на помощь. Несколько лет назад, после тяжелой неизлечимой болезни, он ушел из жизни навсегда.

Про родственников со стороны матери я помню следующее.
Отец матери, мой дед - Герш Шварц. Я его помню довольно смутно. Помню, у дедушки Герша была вторая жена. Когда я был маленький, и мы приходили к ним на Рош Ашана, они угощали нас лейкехом, пирогом.
У него было 4 дочери: Мина Виник, Молка - моя мама, Рива,  Неся, и один сын, Арон Шварц.
Самая старшая дочка, Мина Виник, о ней и ее семье я уже рассказывал. Они жили в Оргееве, надалеко от нас. Детей у них не было. Ко мне и к моей сестре Циле они относились как к своим детям.
Тетя Рива вышла замуж за Моисея. А моя мама, Молка, сестра тети Ривы, вышла замуж за Янкеля, моего папу. Он был родным братом Моисея. Т.е. две родные сестры вышли замуж за двух братьев.
Из всех папиных братьев дядя Моисей (Миша) был самым грамотным.После войны дядя Миша и тетя Рива жили в Калараше. У них было двое детей: Исаак, он потом жил в Черновцах, и тетя Роза, она жила в Калараше.
Тетя Неся. Ее фамилия была Голбинская. Ее муж был колбасник. Он делал кошерную колбасу.
Я и сейчас помню: плоскую колбасу и построму. Он был единственным человеком в Оргееве, который делал кошерную колбасу. А некошерную колбасу можно было купить у Вербицкого. Там была свинина. Его колбаса  тоже была очень вкусная.
Дядя Арон Шварц. Его я помню очень хорошо. Одно время они жили близко от нас. И каждый раз, когда я проходил мимо их дома, он хотел меня поймать и потянуть за ухо. В шутку, естественно.
Женой дяди Арона была тетя Ривка. У них было трое детей: Циля, старшая, Соломон (Шлойма) и Рухалэ, очень красивая девочка. Дядя Арон и тетя Ривка держали заезжий двор. Однажды тетя Ривка резала курицу и поранила палец. После этого у нее началось заражение крови. Ее не смогли спасти. Ей было где-то за 50. После ее смерти всю заботу о Шлойме и Рухалэ взяла на себя Циля.
Что было с дядей Ароном и его детьми во время войны я не знаю, но помню, что после эвакуации и возврашения в Молдавию Циля вышла замуж за Илью Купчика. Он был ее двоюродным братом. После войны они все жили в Бельцах. Илья Купчик был главным инженером мукомольного комбината. А Соломон работал инженером на заводе по производству подсолнечного масла.
Младшая сестра, Рухалэ - была очень красивой, но болезненной девочкой. Она умерла в Бельцах в возрасте примерно 20 лет.
Соломон женился поздно. Его жена – Фира. Соломон часто бывал по работе в Кишиневе и обычно останавливался у нас. Их сын – Моисей, после школы поступил в институт в Сибири. В настоящее время живет в Израиле, в городе Ашдот. Жена – Таня. У них два сына и 3 внука.

Мне были очень близки и родные со стороны моей первой жены Сони. С ними я был знаком еще со школьных юных лет. Родители Сони, Мойше и Мирл Франт, владели гастрономическим, можно сказать элитарным магазином в самом центре Оргеева, что было конечно же достаточно для того, чтобы их репрессировали и сослали в Сибирь. Но они выдержали все эти невзгоды и вернулись в Кишинев. У них было шестеро детей: четыре дочки и два сына.

 Мирл и Мойше Франт. 1955 г.



Роза, самая старшая – преподаватель французского языка. Ее муж, Давид Фердман – адвокат в Румынии. В советское время работал юристконсультом в разных организациях. В последние годы они переехали в Черновцы, так как их единственная дочь Ляля, врач по профессии, вышла замуж за Филипа Флора, врача-анестезиолога из Черновиц. Отец Филипа, брат шахматного гроссмейстера Сало Флора, был известным еще при румынах хирургом.  Ляля, Филип и их дети живут сейчас в Израиле.

Сима была старше Сони на два года. Ее муж, Исак Шор, друг школьных лет, был старше меня на два года.Они были для меня самые близкие родственники со стороны Сони. Сима была очень красивая и добрая женщина. Они оба уже ушли в мир иной. Их две дочери живут в Израиле. Вика – врач, сперва в Ленинграде, а потом в Израиле. Мара – инженер электрик. Для них я – дядя Гал. Часто переговариваемся по телефону и признаемся друг другу в любви. Пару лет назад они приезжали в Сиэтл, мы много времени провели вместе.

Сима и Исак Шор с дочками. 1954 г.



У Сони была еще одна сестра Таня. Ее жизнь сложилась неудачно. После ссылки она жила с родителями, а после их смерти осталась одна. Она не хотела уезжать в Израиль и осталась сама жить в Кишиневе. Ее уже нет в живых.

Франт Исак, брат Сони. Был выслан вместе с родителями в Сибирь. После войны жил в Кишиневе. Работал начальником планового отдела маслозавода. Сейчас живет в Израиле вместе с женой Риммой. Там же и их дочка Марина с семьей.

Братья Сони, Исак и Леня. Оргеев, 1939 г.


Франт Леня, брат Сони, самый младший в их семье. Он тоже не избежал Сибири. Там познакомился с Соней Рубинчик, которая после окончания мединститута, была распределена на работу в те края. Вскоре они поженились. Отец Сони был крупным инженером строителем в Москве. Вскоре Леня и Соня тоже поселились недалеко от Москвы. Леня работал заведующим большого книжного магазина в Москве, недалеко от станции метро «Аэропорт», а позднее стал начальником машинно-счетной станции Москниготорга. Достать любую книгу – для него не было проблемой. Жили они в Подмосковье, на станции Перловская, а затем перехали в Москву, в Чертаново. Вскоре после нашего отьезда из Союза, Леня и Соня эмигрировали в Израиль. Сейчас их обоих уже нет в живых.
 

Вернуться к началу


О других родственниках, не только евреях.

У Симы были две двоюродные сестры, Боду и Сима Вышкауцан. Они были старше моей Симы лет на 10. В 1928 году Боду вместе с мужем и маленькой девочкой на руках, уехала в Израиль. Моей жене Симе было тогда лет 10, но она помнила это событие. Муж Боду был водителем автобуса, но кроме этого он был сионистом, да еще и убежденным коммунистом. В то время коммунистическая партия Израиля была общая, для евреев и арабов. Их маленькая девочка выросла и к 20-ти годам стала очень привлекательной девушкой, которая разделяля мировоззрение отца. Ее звали Хая, и она часто вместе с отцом посещала клуб коммунистов Израиля в городе Хайфа, где они жили.

Там она познакомилась с арабом Эмилем Тума, доктором философских наук, членом ЦК Компартии Израиля, главным редактором газеты компартии Израиля, депутатом Кнессета. Газета «Правда» два раза в год публиковала его статьи о состоянии коммунистического движения в Израиле. Я помню, что я несколько раз читал эти его статьи. Сам он был красивым, стройным мужчиной из интеллигентной арабской семьи. Вскоре они решили пожениться. Родители Хаи и мать Эмиля особенно не возражали и хотели только счастья своим детям. Правда, родственники Хаи, братья ее матери, которые занимали высокое положение в Хайфе, были решительно против и были готовы чуть ли не на убийство Эмиля. Но любовь победила. Они поженились, а вскоре появились и дети, два мальчика.

Шли годы. Первым секретарем ЦК Компартии Израиля был ставленник Москвы – Микунис. В это самое время Эмиля Тума посылают в Москву на два года учиться в высшей партийной школе для иностранных коммунистов. Естественно, вместе с женой. По линии этой же программы их детей отправляют в ГДР на учебу в высшие учебные заведения для получения медицинского образования. Все это тоже естественно бесплатно. Эмиль Тума и Хая обосновались в Москве. В какой-то момент Эмиль обратился в соответствующие органы с персональной просьбой. Так как его жена Хая имеет тетю в Кишиневе, то они просят предоставить ей возможность поехать в Кишинев повидаться с ней. Просьба была рассмотрена и колесо закрутилось.

В один прекрасный день к Хаиной тете, Симе Вышкауцан, пришла домой комиссия из трех человек. Они ей сообщили, что к ней собирается приехать из Москвы ее племянница Хая и им надо проверить, какие у них жилищные условия, готовы ли они принять гостя. Домик у Симы Вышкауцан был небольшой, на второстепенной улице. Но жить можно. И вот на следующий день связисты в срочном порядке тянут телефонный кабель к этому дому и устанавливают телефон, который Симе до этого не мог привидеться даже во сне. Рядовые граждане обычно стояли в очереди за телефоном в течение всей жизни, да так его обычно и не дожидались.

Через пару дней Хая в сопровождении переводчика (русский она не знала, говорила только на иврите и идиш) приехала в Кишинев. В аэропорту ее встретила зав. отделом ЦК по работе среди женщин, и все на черной 'Волге' отправились в гостиницу ЦК. Оттуда Хая созвонилась с тетей. Распорядок поездки был такой: первую половину дня ей показывали достопримечательности Кишинева, в том числе знаменитые подземные хранилища молдавских вин, некоторые молдавские предприятия, а затем ее отвозили к тете, где она могла оставаться до 10 вечера, когда приезжала черная 'Волга' с переводчиком и ее отвозили обратно в гостиницу.

В один из таких вечеров тетя устроила прием в честь Хаи. Она пригласила всех родственников, живущих в Кишиневе, в том числе и меня с Симой. Мы увидели Хаю в первый раз. В свои 50 лет она выглядела очень молодо. Высокая, красивая, с черными длинными волосами. Она передала нам подарки от сестры и брата моей Симы, которые покинули Кишинев раньше нас и уже жили в Израиле, где они часто виделись с Хаей. Хая нам рассказала и об их сказочной жизни в Москве. Каждый вечер – посещение театра или концерта, экскурсии по Москве и поездки в другие города Союза, путевки в лучшие санатории, летом – круиз по Средиземному морю. Муж ей часто говорил,- видишь, Хая, так могут жить только богатые капиталисты, или руководящие кадры коммунистов. Часов в 9 вечера подьехала черная 'Волга' с переводчиком, которого тоже пригласили к столу. Этот русский парень так шпарил с ней на иврите, как будто говорил на своем родном языке. Он не отказался попробовать еврейские блюда и запить их красным молдавским вином. Так мы повидали Хаю, израильскую племянницу Симы.

Ее дети в ГДР женились и остались там жить. Родители одной из невест, т.е. сваты Хаи и Эмиля, старые коммунисты из догитлеровских времен, успели выехать из Германии, долго жили в Израиле, а после войны вернулись в ГДР и жили в Берлине. Однажды они приехали из ГДР в Одессу к своим близким знакомым. Сестра и брат Симы из Израиля сообшили нам, где и когда они будут, и мы поехали в Одессу с ними познакомиться. Они рассказали нам, что в ГДР к ним очень хорошо относятся, благодаря их прежним заслугам перед коммунистическим движением в Германии. Эту категорию граждан называют – 'Борцы за социализм и коммунизм'. Они пользуются большими привилегиями, в том числе бесплатными туристическими поездками в Москву. Они рассказывали о пышных приемах, что для них устраивали в Союзе. На столах всегда было много черной икры и других дефицитных яств, и они возмущались, как советские коммунисты могут это делать, когда их собственный народ живет очень плохо.

Вернемся к Хае. После окончания командировки в Москве, она и Эмиль вернулись в Израиль. Вскоре Эмиль тяжело заболел и умер. На его похоронах было почти все арабское население Хайфы. Примерно в это же время умерла и мать Хаи, а она сама, отвергнутая всеми родственниками (кроме отца), с трудом нашла работу в небольшой библиотеке в Хайфе. Я недавно звонил в Израиль Жене, золовке Симы, и она рассказала мне, что Хая живет одна в Хайфе, дети ее в Германии, и она никак не может забыть то счастливое время, когда она была вместе со своим любимым мужем арабом Эмилем.


Я думаю, сейчас самое время рассказать о судьбе другого человека, тоже убежденного коммуниста. В нашем городе Оргееве жил один бедный молодой еврей по фамилии Вайншток. Имени, к сожалению, не помню. Он быстро проникся идеями Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Он скорее всего был резидентом в Оргееве подпольного центра коммунистической партии Румынии. Сигуранца, румынская служба безопасности, его быстро вычислила, и при обыске у него нашли запрещенную литературу и листовки. Его арестовали и осудили на 15 лет каторжных работ в соляные копи, в Жилава, где уже находились все активисты подпольной румынской коммунистической партии во главе с Георгиу-Деж, будушим премьер-министром Румынии. Я помню, как Вайнштока вели в здание суда. Дорога от тюрьмы до суда шла мимо нашей школы, а у нас как раз была перемена. Ноги и руки его были в цепях. Вокруг него шли четыре солдата с винтовками наперевес. До сих пор в ушах звон цепей, повторющий ритм его шагов. Интересно, как общество и страна боялись одного человека и так его охраняли, а он один и не боялся бросить вызов обществу и бороться за свои убеждения. После окончания войны и установления в Румынии просоветского режима, все коммунисты, отбывающие срок в румынских тюрьмах, были освобождены. Вайншток вернулся в Оргеев, затем переехал в Кишинев. Советы не признали его заслуг в коммунистическом движении, никакими привилегиями он не пользовался. При Сталине, на таких смотрели с подозрением, а не троцкист ли. Я помню, он устроился работать в каком-то пункте приема стеклотары. Вскоре там обнаружили недостачу пустых бутылок. Последовал суд и ему дали 8 лет уже советской тюрьмы.

По иронии судьбы, самым богатым человеком в Оргееве был другой еврей, тоже с фамилией Вайншток. В 1940 году, когда Советы оккупировали Бессарабию, они дали три дня румынам для эвакуации. Так вот он при помощи румынского офицера, дружившего с его женой, сумел в эти три дня покинуть Оргеев и добраться до Бухареста. Затем он поселился в Швейцарии, рядом со своим миллионым счетом в одном из швейцарских банков.

 

Вернуться к началу

 

Страна – Америка.

В апреле 1989 года мы вместе с детьми покинули навсегда СССР.
Прощай милый Кишинев
Город белокаменный.
Тебя я больше не увижу никогда
Ностальгия по тебе со мною навсегда.

 Отьезд в Америку. Апрель, 1989 г.

 

Путь наш шел через Вену, Рим, и на Тихом океане мы свой закончили поход в городе Сиэтле. Сиэтл и Кишинев находятся на одной и той же 47-ой параллели северной широты. Если выйти из Кишинева в направлении на запад и идти не сворачивая ни шагу налево или направо, то выйдешь примерно по адресу:
4700 12th Ave. NE Seattle, WA 98105. Это как раз адрес дома, где я живу сейчас.

В аэропорту Сиэтла нас встретили наши гаранты, совсем незнакомая нам семья, Мириам и Изя Рабинович. Они на двух машинах отвезли нас и наши чемоданы на заранее снятую квартиру, которую они обставили всем необходимым - кровати, мебель, телевизор, не пустой холодильник. Сейчас, по прошествии 20 лет, я не могу забыть этот их благородный поступок. Каждый раз при встрече я напоминаю им об этом.

Почти с ходу с помощью «Jewish Family Service» нам оформили все необходимые бенефиты, которые были нам положены в соответствии с нашим статусом «беженцы»: SSN (Social Security number), Foodstamps (талоны на питание) и 100% медицинскую страховку. В этой квартире мы и жили 6 месяцев вместе с детьми и внучками. А 1 января 1990 года мне и Симе предоставили субсидированную квартиру в 11-ти этажном доме в университетском районе (University House), где я живу до сих пор.

 В этом доме на 10-м этаже я живу уже 20 лет. Сиэтл, 2010 г.


Удобства, связанные с расположением нашего дома и нашего аппартмента, а также окружение почти 30-ти русскоязычных семей, очень положительно повлияли на наше здоровье. Мы заимели здесь истинных друзей: Гришу и Маню Котляр, Ирину Стругову, Олю и Юру Савенковых, Фаину Фрейлихман, Бориса и Фиру Комиссарчик,  и многих других.

 На моем 80-летии. Мужчины нашего дома. Сиэтл 1997 г.

 

 На моем 80-летии. Женщины нашего дома. Сиэтл 1997 г.


Три года мы с Симой посещали курсы английского языка (ESL – English as Second Language) в Сиэтлском городском колледже. Пришлось в возрасте более 70-ти лет снова идти в школу, как в наши юные годы. Мы взялись за изучение английского языка, и давалось нам это довольно легко, учитывая наши знания немецкого и французского языков, которые являются основой для многих английских слов. Вот это душевное состояние в качестве учеников в нашем возрасте отлично показал в своем стихотворении на английском языке мой друг писатель из Кишинева, Константин Кондря, который посещал колледж в то же самое время. Это его стихотворение я знаю наизусть:

   Early in the Morning.


    I study English. To my class
    I go through wind, through rain I go.
    Sometimes I see me stepping on
    The path of many years ago.

    A boy with a satchel on his back
    And with his trouble and his joy.
    More than three quarters of a life
    Are between me and the school boy.

    I feel the smell of early fall,
    I feel again the early cool.
    Stirring my heart, again, again
    My bashfull childhood goes to school.

    I touch the door with trembling hand
    That is the first grade in my life.
    And my old teacher smiles to me,
    “Come in, come in. I am alive”.

Через 5 лет мы получили Американское гражданство. Я помню вопрос женщины – экзаменатора о цветах американского флага. А я как раз знал наизусть стишок об американском флаге и тут же его выдал:

    There are many flags in many lands,
    There are flags of many hue,
    But there is no flag however grand,
    Like our own red, white and blue.

После этого мой экзамен закончился и вскоре меня поздравили с американским гражданством.

В этом году исполняется 20 лет нашего пребывания на гостеприимной американской земле. За это время мои внучки Аня и Соня стали старше на 20 лет, обе уже адвокаты и готовы защищать меня, если кто-то нарушит мои гражданские права. Моей правнучке Лиле скоро будет 3 года. Она меня узнает и говорит, что это дед Мирон. Она знает что ее дед – Алик. Меня она иногда называет второй Алик. Все они живут в хороших квартирах, ездят на своих машинах.

 В гостях у Алика и Аллы. 2010 г.

 

Про меня лично, могу сказать, что живу без проблем. Одна забота только есть,- как сохранить здоровье. И это все нам дала Америка, про которую иногда говорят – Америка со своим диким капитализмом. Слегка перефразируя Черчилля можно сказать, что капитализм не самая идеальная социальная структура, но пока еще никто не придумал ничего лучшего.
Все что я говорю – это безусловно ощущения человека моего возраста. Что чувствуют молодые люди по этому поводу – это они только знают.
Всем кому она дала убежище, Америка помогает узнать свои права. В каждом письме из государственного учреждения в конце есть приписка, - «Если Вы считаете что Вас дискриминируют в связи с возрастом, полом, цветом кожи, религиозными убеждениями – звоните по такому-то телефону». Я уверен, что по любому из этих случаев вам помогут восстановить справедливость. Все американцы как будто помешаны на правах человека и на так называемой “privacy” – сохранении личной тайны. Иной раз доходит до смешного. При визите к доктору, специалисту отоларингологу, мне дали подписать бумагу, что я разрешаю доктору исследовать мое ухо, а он обязуется никому не рассказывать, что он там увидел.

Здесь также стараются довести всю информацию до сведения эмигрантов на их родном языке и в письменном виде. Недавно я получил письмо от Medical Administration на 21 языке эмигрантов, живущих в районе Большого Сиэтла и нашего штата, а именно: английский, камбоджийский, китайский, фарси, корейский, лаотянский, румынский, русский, самоа, хорватский, сомали, испанский, украинский, вьетнамский, и другие, названия которых я не могу перевести на русский язык.
А как здесь заботятся о старых людях, таких как мы. Проводят мероприятия по уходу на дому, имеется много других программ помощи пожилым и малоимущим.  Среди тех, кто приходит к пожилым и оказывает им помощь, естественно попадаются разные работники, кто лучше, кто хуже. Мне в этом плане очень повезло. Сперва мне с Симой, а теперь только мне, помогает замечательная женщина, Таня Стрельчик. Она приходит три раза в неделю и заботится обо мне как о своем отце. Она убирает, готовит, стирает, в общем помогает мне во всем.
Я хочу закончить этот раздел словами:  God bless America! – Господи, благослови Америку!

 

Вернуться к началу


Заключение.


Итак, мои воспоминания вроде подошли к концу. Мне не так давно исполнилось 90 лет (подробнее здесь), из которых 5 месяцев я жил при батюшке царе Николае II. Этот период для меня знаменателен тем, что мне изменили имя с Меер на Хайм, что было достаточным для того, чтобы прожить до моего возраста без серьезных проблем со здоровьем.

23 года я прожил под юриспруденцией Королей Румынии: Фердинанда I, Карола II и Михая I. Последних двух видел на близком расстоянии, один раз в Бухаресте, второй раз в Кишиневе. В основном в это время я получил мое образование, крепко привязался к румынской истории и культуре. В это же время и сформировался не особенно сильный, по моему мнению, характер моей персоны.

49 лет, включая 4 года войны и одиночества, я жил под знаменем Маркса, Энгельса, Ленина и под мудрым руководством Сталина, Хрущева, Брежнева, Черненко, Андропова, и остальных святых из состава Политбюро КПСС, где меня чуть не довели до состояния 'Хомо Советикус'. Здесь, в Советском Союзе, прошла вся моя семейная и трудовая жизнь.

С 1989 года, уже 21 год – живу в Америке.

 

Сиэтл, Май 2010 г.

 

За все прожитые годы мой языковой запас обогатился. Сейчас я могу обьясняться на шести языках, не считая латинского. Одна немецкая поговорка гласит, что знание иностранного языка – это такое добро, которое у тебя никто не может отнять. С этой точки зрения – я богатый человек, и могу обойтись без телохранителей, потому что никто не может украсть мое состояние.

За все прожитые годы сформировалось и мое видение проблем жизни и мира, в том числе и политические взгляды, хотя к политике никогда не стремился и ни в каких партиях не состоял. Великий румынский историк Николае Бэлческу еще в конце 19-го века выразил свое политическое кредо такими словами,- “Я не люблю демократию, я боюсь тиранию.” В общем, я могу подписаться под этим лозунгом.
Вирус разнузданной демократии и бациллы радикального ислама витают сейчас над Европой, да и над всем миром. Мир двигается в пропасть, и некому его остановить. Молодежь танцует в ночных клубах, а более зрелым не хватает Черчилля, Тэтчер, Де Голля, Голды Меер и Президента Рональда Рейгана. Руководители Обьединенной Европы как будто этого не видят, и думают лишь о том, как бы сохранить свои теплые места в Брюсселе, занимаясь в основном поисками тех, кто нарушил права человека 10 и более лет тому назад. Враг это все прекрасно понимает и все более наглеет. Получается как в молдавской поговорке: ”Satul arde, dar baba se puortana” - “Деревня горит, а бабка расчесывает себе волосы»

Люди живут в обществе и права человека кончаются там, где начинаются права других членов общества. Правозащитные организации, которые выступают за неограниченное понятие прав человека, большую пользу не приносят. Они редко подымают свой голос в защиту невинных жертв терроризма, однако их громкий голос часто слышен, когда речь идет о нарушении прав иногда заведомого террориста. Пускай прослушивают мой телефон, если это может привести к сохранению жизни или даже только здоровья хотя бы одного невинного человека.

Всего за период одной моей жизни средства массовой информации (СМИ) совершили огромный прыжок от барабанщика с двумя палочками до сотового телефона и всемирной паутины интернета. В настоящее время СМИ приобрели чересчур большую возможность влиять на общество, а иногда и манипулировать им. Ведь во главе всех этих СМИ стоят не избранники народа, а избранники доллара со своими интересами. Все это может привести к опасным последствиям. Правильно кто-то сказал, что в настоящее время необузданная власть СМИ более опасна для общества, чем атомная бомба.

.
Как известно, все индивидуумы старшего поколения, готовясь к смерти, предаются философским размышлениям. Я не являюсь исключением. Очень хочется узнать, откуда взялся этот homo sapiens – человек разумный, другими словами – откуда ноги растут. Откуда взялся наш земной шарик и остальные светила, которые мы видим ночью на небе. Является ли это результатом цепи случайных событий, либо существует какая-то разумная сила, которая все это создала и всем этим руководит, и которую можно назвать творцом, богом, или еще как-то по другом, и где эта сила обитает.
Слово ‘философия’ взято из греческого (фило + софия), что обозначает любовь к мудрости, а философ – это любитель мудрости. Кто-то дал такое определение философии , - это то, о чем думают люди, называющие себя философами. Думать – свойственно всем разумным людям, в том числе и мне. Так что я могу считать себя философом, а то что я думаю – и есть моя философия. Может она очень примитивна, но она моя.

Если взять нашу солнечную систему, то му видим, что шарики – планеты, в том числе и наша земля, крутятся вокруг солнца, и не просто так, каждая по своему усмотрению, а соблюдая определенные законы, которые были открыты немецким астрономом Кеплером. Если взять нашу землю, то скорость вращения вокруг оси и угол наклона этой оси на орбите как будто специально подобраны, чтобы создать комфортные условия для жизни всех ее обитателей. Если посмотреть на строение атома, то увидим аналогичный порядок. В центре – ядро, а вокруг ядра на разных орбитах крутятся электроны. Их количество определяет сущность материи всех элементов таблицы Менделеева. Если посмотреть, как построена живая клетка, увидим в центре ядро, в котором находятся хромосомы, а в каждом из них огромное количество генов (порядка 100 тысяч), и каждый ген несет в себе память от прошлых поколений и предает их по наследству потомкам.

Далее, если посмотреть на удивительную лабораторию, которой является наш организм, где каждый орган имеет свое определенное назначение, в том числе и для воспроизводства человеческого рода, то невольно приходят мысли, что все это есть творение высшего разума, мысленной энергии, творца, бога. Ученые генетики заявляют сейчас, что расшифровали весь геном человека, иначе говоря они знают, какой ген за что отвечает. Но не думаю, что есть гены, которые отвечают за такие чувства, как любовь, совесть, стыд, печаль, радость. Я думаю, что эти чувства не имеют ничего общего с пятью, присущими человеческому телу, чувствами. Это есть чувства, принадлежащие душе человека, части Высшего разума, мысленной энергии, которая обитает в нашем теле на условиях какого-то симбиоза. Когда на душе нехорошо, когда душа волнуется, тогда наше тело это чувствует, болит голова, повышается кровеносное давление, возникает нервное состояние. А когда я нахожусь у сына, где собирается наш небольшой семейный клан, мы смеемся, поем и танцуем вокруг моей правнучки Лили, либо когда я нахожусь в кругу добрых друзей, - моя душа радуется и мне приходят в голову мысли, что умирать мне рановато, есть еще у меня дома дела.

 В кругу семьи. Май 2010 г.

 

 

Я очень далек от достижений современной науки, особенно генетики. Может быть многие скажут, что все это смехотворно, что это какой-то бред. Но все это формировалось во мне в течение всей моей жизни, воспоминания о которой я написал. И я хочу чтобы мои потомки, знали о моих мыслях и взглядах.

Вернуться к началу



Всем, которые будут читать эти мои воспоминания, говорю лехаим, аминь, умейн.

Сиэтл,
2008 - 2010

 

P.S. Закончив писать все это, я вдруг обнаружил, что в моей памяти сохранилось еще много других воспоминаний, о которых я здесь не упомянул. Если бог мне позволит, то я конечно же напишу дополнение к этим запискам.

Дополнение. 2014 г.
(пока только фотографии)

 Лиле 3 года. Сиэтл, март 2010 г.

 

 Аня и Джон Илай. Сиэтл, декабрь 2011 г.

 

 Свадьба младшей внучки, Сони. Сиэтл, август 2013 г.

 

 Свадьба Сони. Мои пожелания молодым. Сиэтл, август 2013 г.

А здесь видео со свадьбы

 

 С правнуками. Лиля и  Джон Илай. Сиэтл, март 2014 г.

 

 С правнуками. Лиля и  Джон Илай. Сиэтл, август 2014 г.

 

Вернуться к началу

 

 

Дополнение. 2015 г.

 

Я начал писать мои воспоминания в 2008 году, еще будучи достаточно молодым мемуаристом. Мне было всего 91. Недавно мне исполнилось 98. Убедившись, что бог не против, я продолжаю воспоминания о моей жизни, о некоторых деталях, которые я пропустил ранее, и которые характеризуют то время, в котором я жил, время, которое кануло в лету, и которое может быть интересным для современных читателей, живущих в эпоху научно-технического прогресса и культурной революции. Это было время, когда Бессарабия (ныне Молдова) была частью Румынии, а потом стала частью СССР, т.е. Молдавской республикой в составе СССР.

Жизнь в Оргееве.

Жалко, что я не настоящий писатель, и вряд ли смогу передать тот особый запах местечковой жизни, который чувствовался в нашем городе Оргееве, а также и в других похожих небольших городках Бессарабии. Я уже писал про людей нашего города (уездный город при царе Николае II, а затем при румынских королях Фердинанде I и Карле II), где каждый искал любые пути, чтобы найти свое место в жизни и прокормить семью.

Вся жизнь летом проходила вне дома. Вечером все выходили на улицу подышать свежим воздухом и сьесть порцию мороженого, хотя не каждый мог себе это позволить, многим едва хватало денег на скудный ужин. Рано утром хозяева магазинов и ларьков открывали свои бизнесы, подметали троутары перед ними, а на улицах уже был слышен крик "свежие бублики". Бублики, в виде восьмерок, были еще теплыми, и покрыты они были маком. В те годы в Оргееве был один небольшой магазин электротоваров. Хозяин магазина имел допотопный радиоприемник. Часто вечерами мы, группа ребят, собирались около магазина, и брат хозяина (Шойха Гоник) выходил к нам и рассказывал последние новости, которые он услышал по этому приемнику. От того примитивного радио-приемника до наших современных умных телефонов и интернетовских сетей прошло каких-то 60-70 лет, и все это в течение жизни одного человека. А если конкретнее, в течение моей жизни.

Я уже писал, что в нашем городе было 12 синагог. В праздник Симхас Тора (праздник Торы) вечером, после окончания молитвы, все присутствовавшие в синагоге, человек 50, провожали с песнями своего Гоба (председателя общины этой синагоги) до его дома. По дороге встречались с такой же группой, идущей от другой синагоги, которая провожала своего Гоба. В королевской Румынии не требовалось разрешения на такие шествия, также как и на другие мероприятия религиозного характера. В Румынии был праздник Зиуа Ероилор (День Героев). Евреи собирались на еврейском кладбище, православные на христианском. На еврейское кладбище приходила и рота солдат из воинской части, расположенной в Оргееве. После выступления официальных лиц от румынских властей и еврейских религиозных организаций, офицер воинской части открывал книгу и зачитывал имена еврейских солдат, которые погибли во время Первой мировой войны. Он произносил имя и фамилию, а другой офицер говорил - "Морт пентру патрия" (Погиб за Родину). То же самое происходило и на христианском кладбище, которое было отделено от еврейского забором. Надо сказаять, что в то время власти Румынии очень терпимо относились ко всем религиям. Главы всех конфессий, проживающих в Румынии, являлись по закону членами Верхней палаты (сената). Еще вспоминаю такой момент. Когда армейская часть (взвод, рота и т.д.) встречалась с похоронной процессией любой религии (покойника не везли как сейчас на машинах), офицер подавал команду "равнение на процессию" и солдаты чеканным шагом отдавали почесть умершему.

Было в городе много маленьких ресторанчиков. Вечером проходя мимо одного из них, можно было услышать пение какого-нибудь подвыпившего посетителя:

"Сэм кынць кобзарь дин кобза та,
Сэм кынць чей штий май бине
Еу вин цой да, ши бань цой да
Ши хайна де пе мине."
(в переводе с молдавского)
" Сыграй кобзарь на твоей кобзе,
Сыграй, что лучше знаешь,
Я дам вина, и деньги дам,
Да и одежду мою тоже"

Еще хочу сказать, что в то время люди питались намного скромнее, чем сейчас. Бедные люди - из материальных соображений, да и все остальные тоже кушали меньше. Свежие овощи были только в летние месяцы, с июня по сентябрь. А фрукты были доступны только богатым людям. Помню, что даже кастрюли для варки были намного меньше, чем современные. На ужин часто кушали то, что осталось от обеда. В лавках, где продавались продукты, давали и в долг. Но в каждой лавке висела табличка, которая в переводе с молдавского звучала примерно так:
"Если дашь покупателю в долг,
Больше ты его в лавке не увидишь,
Потеряешь друзей, потеряешь и деньги.
Да еще наживешь себе врагов".

Если кусок хлеба падал на пол, то ребенок знал, что его надо поднять и поцеловать. Мать дома пекла хлеб каждую пятницу на всю неделю. Для этого готовили тесто, клали его на металлический лист и отправляли все это в русскую печь. Хочу упомянуть про еще одно блюдо. В процессе приготовления хлеба, на стенках деревянной емкости оставалось немного теста. Эти кусочки собирали, бросали на тот же металлический лист и тоже клали в печь. После выпечки, эти куски, которые назывались балабушки, ели вместе с чесноком, и это было непременной добавкой к поджарке, которую тоже готовили в пятницу.

Государственные служащие работали с 8 утра до 13 часов. Потом шли домой на обед на 3 часа. После приличного отдыха снова шли на работу, еще на три часа. Считалось, что при таком распорядке дня, производительность труда выше.

Была в Оргееяве и своя футбольная команда. В одно время вратарем там был турок - Хаджи-Коле, а центральным нападающим Рувим Пружанский. Ворота были без сетки. Зрители стояли по обеим сторонам поля и следили за игрой. Играли не так грубо, как сейчас. Приезжали футбольные команды из Кишинева - "Спортинг" и "Макаби".

Был в Оргееве один кондитер, грек, очень низкого роста. Он изготовлял торты по заказу богатых людей ко дню рождения или к другим памятным датам. Вечером он относил свою продукцию заказчикам. Нес торт он на дощечке, на голове. Бедные люди конечно завидовали. Возможно они за всю свою жизнь не пробовали такого лакомства. Про богатых говорили: "Смотрите, все они имеют. Им только одной хорошей болячки не хватает."

Кое-что про юрисдикцию и суд.
В румынском законодательстве было положение, что если человек совершил правонарушение, даже убийство, находясь в состоянии опьянения, то это облегчало его наказание. По румынски это называлось: "Circumstante atenuante". Я много раз заходил в суды на процессы с присяжными. Был случай - обвиняемый убил одного цыгана. Смысл защиты состоял в том, чтобы доказать, что убийца был тогда пьяным. Подкупленный свидетель говорил, что видел, как обвиняемый выходил из корчмы и еле держался на ногах. Иметь пару таких свидетелей было достаточно. Председатель суда задает присяжным такой вопрос:
Если вы считаете, что обвиняемый убил цыгана, то он получит 10 лет каторги. Если же вы считаете, что убийца был в состоянии опьянения, то он не получит наказания.
После совещания, присяжные выходят из комнаты заседаний. Старший заседатель прикладывает руку к сердцу и обьявляет, что убийца был пьяным. С него тут же снимают наручники и он свободен.

Совместная жизнь с молдаванами.
Каждая нация имеет своих умных и своих дураков. В молдавском языке есть очень много поговорок. На пример:
1. Плохо, когда человеку плохо, но еще хуже, когда и этого плохого нет.
2. Зубы ближе, чем родители.
3. Многие молдаване считали, что евреи очень умные. Но фактически у евреев есть такие дураки, каких только надо поискать. У деревенских молдаван была такая присказка: Бог, дай мне ум самого неумного еврея.
4. Есть очень кислая ягода, от которой портятся зубы. называется она по молдавски - огуридэ.
Поговорка была: родители кушают огуридэ - портят детям зубы.

Еще о войне.

Первого мая 1941 года (к этому времени мы уже год жили под советской властью) в Кишиневе прошло очень торжественно. Сначала была демонстрация трудящихся, а затем военный парад, который принимал министр обороны СССР маршал Тимошенко. Сначала шла пехота, после нее танки, а затем в небе появилась армада самолетов. Их было очень много. Может единиц сто. Но самое удивительное было то, что к главной трибуне была достроена площадка, на которой находились 5 или 6 немецких офицеров, одетых в кричащих цветов гитлеровскую униформу. Я говорю это не из рассказов других, я видел это собственными глазами. Люди говорили, что эти офицеры занимались переселением немцев из нескольких немецких колоний на юге Бессарабии. Может они и занимались переселением, но зачем им быть на трибуне рядом с маршалом Тимошенко? Видимо это была показательная акция. Либо показать силу Красной армии, либо продемонстрировать доверие к гитлеровской Германии после заключения договора Молотова - Рибентропа. Не прошло и двух месяцев после этого парада, и "22 июня ровно в 4 часа Киев бомбили, нам обьявили, что началася война".

Пока у меня все.

Вернуться к началу

 

Немного обо мне.

 

 Из газеты "Русский Мир" Сиэтл. май 2014 г.

Вернуться к началу

 

 

 

 

 


eXTReMe Tracker

Адрес:    webmaster@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2015 russianseattle.com All rights reserved
Последнее изменение: 27 июня 2015