---   Русский Сиэтл   ---

Жизнь Знаменитых Людей


7 тайн Андропова.
Неизвестные страницы жизни Генсека с Лубянки

 

Уникальная книга о Юрии Андропове сейчас расходится по Москве. Она так и называется – «Андропов». Написал ее историк и публицист, бывший редактор журнала «Человек и закон» Сергей Семанов. Уникальность книги в том, что Андропов – один из самых скрытных и загадочных политиков во всей мировой истории, а автору удалось приоткрыть неизвестные факторы его биографии.

Но сначала одна оговорка. Сергей Семанов в 80-е годы пострадал от КГБ и ЦК КПСС – за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Были диссиденты-западники. Он – диссидент-почвенник. Из тех, кого в СССР называли «русистами». Отсюда – крен: неприкрытый антисемитизм. Временами кажется, что человек просто помешан на евреях. Это умаляет добытую им фактуру, особенно тогда, когда Семанову изменяет объективизм в комментариях.

Вот и первую тайну Андропова – его происхождения – он сводит к вопросу о национальности. «Темно и скромно происхождение нашего героя…» - цитирует он Гоголя. Мол, о Ленине, Сталине, Хрущеве, Брежневе все известно. Из какой семьи. Где родились. Кто пращуры. Кто братья и сестры. А об Андропове вплоть до того как он с Лубянки переехал в Кремль в ноябре 1982 года, сменив покойного Леонида Ильича на посту Генсека, ничего такого не сообщалось. А когда сообщение-таки вышло, то все удивились его лаконизму: «Родился в семье железнодорожников на станции Нагутская Ставропольского края». И все. Ни национальности. Ни про паму-маму. Ни других подробностей. Умные люди поняли: без ведома Генсека это не прошло.

Рой Медведев писал: «В статьях авторов «русского направления» можно найти немало спекуляций относительно чистоты родословной Юрия Андропова. У него находили следы армянского, греческого и, конечно же, еврейского происхождения. Рою Медведеву вторил Дмитрий Волкогонов: «На Западе многие писали, в частности А.Авторханов, что у Андропова мать – еврейка. То, что в нормальном обществе никогда и никого не интересует, в СССР приобретало некий зловещий и магический смысл».

Но Семанов убежден: эти «оба интернационалиста» напрочь уходят от вопроса о происхождении. Он цитирует других. Михаил Горбачев: «А что Андропов сделал для страны?.. Почему бывшего председателя КГБ, пересажавшего в тюрьмы и психушки диссидентов, изгнавшего многих из страны, средства массовой информации у нас и за рубежом не сожрали с потрохами? Да, он полукровок, а ним своих в обиду не дают». Федор Бобков, бывший заместитель Андропова в КГЮ: «В конце концов выяснилось, мать Андропова родилась в еврейской семье, но еще в раннем детстве осиротела и была удочерена русской семьей, по всем документам являлась русской и, возможно, даже не знала о своем этническом происхождении». Публицист А.Игнатьев: «Андропов – еврей, а его подлинная фамилия – Либерман». Писатель Вадим Кожинов: «Действительно еврейский тип лица был у Андропова, что кажется странным, ибо тот сделал карьеру в 1951 году…, когда имели место гонения и ограничения в отношении евреев…».

Меж тем документальных подтверждений всего этого нет. Лишь сплошная пестрота суждений да разговоры. «Та же недоговоренность и неясность имеется вокруг детства Юрия Андропова, - признается и сам Семенов. – Мать его вроде осталась сиротой и кем-то была удочерена. Но кем, когда, до сих пор ничего достоверно не обнаружено. Сам он рано остался без отца, мать вторично вышла замуж, но вскоре тоже скончалась, оставив Юру круглым сиротой... О семье отчима (если Юрий в этой семье действительно жил) не известно ровным счетом ничего. О школе тоже».

Сам Андропов, будучи уже шефом КГБ, однажды с горечью произнес: «Недавно мои люди вышли в Ростове на одного человека, который ездил по Северному Кавказу – местам, где я родился и где жили мои родители, и собирал о них сведения. Мою мать, сироту, младенцем взял к себе в дом богатый еврей. Так даже на этом хотели сыграть, что я скрываю свое истинное происхождение».

Семенов рассказывает и о первой женитьбе Андропова. Делает он это со ссылкой на газету «Слово»: «…Нина Ивановна Енгалычева училась в институте. Готовилась стать следователем. И когда ее мужа Юрия Андропова направили в Карелию секретарем ЦК комсомола, за ним не последовала. Двое детей – трехлетняя дочка Евгения и годовалый Володя – остались с ней. В Карелии тем временем назревали серьезные события… ЦК ВЛКСМ прислал депешу, где говорилось о необходимости создать группы диверсантов. Одна из них – Таня, Татьяна Филипповна, невысокого росточка девушка – будущий диверсант – запала молодому секретарю ЦК в душу. Он смертельно боялся потерять ее. Все чаще стал отстранять ее от опасной работы: засылки в тыл врага. Первая, Нина Ивановна, уже работала следователем… Последовал развод. Нина Ивановна вскоре уехала с детьми на родину в Ярославль, где вторично вышла замуж…».


Второй тайно будущего Генсека в книге именуется его восхождение на властный олимп. По словам Семанова, после Финской войны 1939-1940 годов Сталин решил из далеко идущих политических планов создать «мифическую Карело-Финскую ССР». «Ну, карелы в том пространстве, - пишет Семанов, - жили в некотором числе, а на счет финнов бытовал тогда популярный анекдот: «А сколько финнов проживает в Карело-Финской республике? Да, двое отвечали Финкельштейн и фининспектор, но и те, кажется, оба в одном лице…». На должность партийного начальника выдвинули известного деятеля Коминтерна Отто Куусинена (одного из немногих подлинных финнов), а вожаком комсомола перевели из Ярославля Юрия Андропова. В номенклатурном смысле это было существенное повышение – из «области» в «союзную республику».

В октябре 1941 года столицу республики, как известно, белофинны с помощью немцев захватили. Куусинен и Андропов оказались не у дел. Писали, что в эти годы Андропов участвовал в руководстве партизанским движением в Карелии, но никаких подробностей на сей счет тоже нет. «Любопытно, - замечает Семанов, - когда во время недолгого пребывания Андропова Генсеком некоторые литературные холуи, подзаработавшие на выпекании «Малой земли», бросили было сочинять о «карельских партизанах», сам герой отнесся к этим затеям сугубо отрицательно».

Семанов подводит к тому, что это Куусинен пропатронировал выдвижение Андропова. Ведь вплоть до 1957 года за ним сохранялся пост Секретаря ЦК. Хрущеву для антуража требовались «старые большевики». А Куусинен был не только членом II Интернационала, западные специалисты которого «зачастую примыкали к масонам», но и делегатом I конгресса Коминтерна, где «вместе с другими единодушно избрал своим председателем Г.Зиновьева». Намек понятен. Опять «евреи». Но ведь известно, что потом «вел» Андропова и возвышал Михаил Суслов, считай, чистый сталинист. По кличке «Кощей». Серый кардинал при Брежневе. Про него говорили, что он есть одну гречневую кашу, пользуется галошами и ездит на лимузине со скоростью 40 километров в час. Это – совсем другое, чем Зиновьев. Прямо противоположное. Тогда возникает вопрос: как это все соединить?

Но Семанов это делать не пытается. Он просто перечисляет сотрудников Андропова, с соответствующими характеристиками. Это – А.Александров-Агентов, Г.Арбатов, А.Бовин, Ф.Бурлацкий, В.Загладин, Г.Цуканов. Все они – «западники», а не «русисты». Отчего, вопрошает Семанов, когда у Георгия Эммануиловича Цуканова в конце 60-х внезапно скончался совсем молодой сын, хоронить его на Новодевичьем кладбище пришел лично Брежнев и его супруга? Ведь по тогдашнему протоколу это было не принято? А потому, звучит ответ, что супругу Брежнева «в девичестве звали Виктория Пинхусовна Гольдберг». У Александра-Агентова «супруга – из местечковых невест». Александр Бовин, работавший последние годы в Израиле, «недаром был послом в такой «умной стране». А Федор Бурлацкий – «карьерист-неудачник, но тоже вполне определенного происхождения…».

Если отбросить национальные «копания» Семанова, ясно одно: Андропов и его сотрудники больше были развернуты не на Восток, а на Запад. Они были демократичнее и, как бы теперь сказали, продвинутее, чем команда отправленного перед этим в отставку Брежневым Председателя КГБ Семичастного.

Рой Медведев писал прямо: «Смещение Семичастного и назначение Андропова вызвало тогда в кругах интеллигенции, и особенно среди диссидентов, положительные отклики и предсказания. Об Андропове говорили как об умном, интеллигентном и трезвомыслящем человеке. Его не считали сталинистом».

И тут, по Семенову, - еще одна тайна Андропова. Тайна его перевоплощения. Возглавив КШБ, он получил под свое начало почти полмиллиона сотрудников этого ведомства. Не считая нештатников и сексотов. Известно, что к 1967 году общее число людей, связанных теми или иными обстоятельствами с КГБ, достигло 1 миллиона. Это – целая армия. Но как пишет хорошо знавший Юрия Владимировича Вячеслав Кеворков: «Почему именно Андропов был назначен на пост руководителя госбезопасности, остается загадкой. Свое назначение на пост главы безопасности он расценил как временную карьерную неудачу, с которой оставалось не только смириться, но и попытаться обратить ее в успех, то есть использовать ее как трамплин для прыжка на «самый верх».

Вот эту двойственность Андропова Семанов и раскрывает. С одной стороны – интеллигент, западник, большая умница. А с другой, когда начались «события в Чехословакии» в 1968 году, и Косыгин, Подгорный, Суслов высказались в пользу умеренности и сдержанности, а Кириленко, Шелепин, Мазуров и Шелест – за решительные действия, вплоть до военного вмешательства, Андропов, видя, что Брежнев колеблется, призвал к принятию «решительных мер». Когда скульптор Эрнст Неизвестный решил покинуть СССР, Юрий Владимирович оказал ему содействие. Тогда это было не принято. А Юрий Владимирович даже пытался сохранить ему советское гражданство, и паспорт у Неизвестного был отобран лишь по настоянию Суслова.

Андропов был первым и в решении Крымско-татарского вопроса. Вместе с министром внутренних дел Щелоковым и Генеральным прокурором Руденко он пригласил к себе крымско-татарских деятелей, чтобы выслушать их требования. «Делегаты крымских татар были поражены, - пишет Семанов, - узнав, что их требование о политической реабилитации и возвращении в Крым будут рассматривать три шефа карательных организаций Советского Союза. Это было все равно, как если бы жалобы мышей были назначены выслушивать коты». И, тем не менее, разговор состоялся. «Корректный тон Андропова, его уступчивость и улыбки, - пишет Семанов, - расположили татарских ходатаев к откровенности. Впервые крымских татар принимали на таком высоком уровне и впервые с ними разговаривали на равных… Андропов был прирожденный лицедей. Крымские татары ушли с уверенностью, что он-то «добрый», а вот солдафон Щелоков «злой». А на деле-то было как раз наоборот. До конца своей жизни не пустило ведомство Андропова ни одного татарина на Крымский полуостров! Вот они – слова и дела…»

Поэтому-то Семанов и делает свой вывод о двойственности Андропова. Именно с Андропова, по его мнению, берут начало все наши «перестройки» и «реформы». Это - «наследство», которое тот оставлял новым временам. Герб спецслужб – щит и меч. В свое время, при царе, в Отдельском корпусе жандармов Российской империи средь символов был еще и платок – утирать слезы сирым и слабым. Так вот, говоря об Андропове, Семанов характеризует Юрия Владимировича так: «Его подчиненные отражали щитом выпады врагов и мечом наносили им разящие удары. А вот их шеф о внутреннем кармане своего гражданского пиджака держал платок. Ну, слез он никому не вытирал, не таков был человек. Он просто тайно кое-кому из клиентов своего ведомства сочувствовал. И платочек приберегал исключительно для них».

Четвертая тайна, по Семанову, как раз в этом. У Андропова была двойная жизнь и деятельность. По словам историка, группа Брежнева-Суслова-Пономарева и ЦК ориентировалась на Запад, на «разрядку». А группа Шелепина-Мазурова-Полянского – умеренные сталинисты. И вот в 1967-м шелепинского шефа КГБ Семичастного сменяет бывший подчиненный Пономарева Андропов. А ключевой пост столичного градоначальника занимает «никакой» Гришин, сменяя консервативного Егорычева. Белорусский лидер Машеров держался отнюдь не либеральной стороны, выступал против «разрядки» с Западом, и, по выражению Семанова, «в конце концов доигрался» - лежит в сырой земле. А вот Андропов сумел удержать «равновесие». Внешне он был строг и тверд. Но это не мешало ему заигрывать со свободолюбивым Евгением Евтушенко, патронировать будущего глашатая горбачевской «перестройки» Лена Карпинского и других либералов. Именно при Андропове для многих диссидентов была открыта граница на Запад. Так, к примеру, страну покинул Солженицын. А вот Андрей Сахаров, которого не выпустили из-за знания военно-промышленных секретов, находился в активной спецразработке. Семанов со ссылками на научного руководителя сына Андропова Юрия Николая Яковлева, описывает, как вдовец Сахаров «познакомился с некоей женщиной». Эта женщина вначале едва не сделалась женой поэта Багрицкого, потом имела бурный роман с крупным инженером Моисеем Злотником и не менее крупным хозяйственником Яковом Киссельманом, еще и с однокурсником последнего Иваном Семеновым. «В марте 1950 года у нее родилась дочь Татьяна, - цитирует Семанов Николая Яковлева. – Мать поздравила обоих – Киссельмана и Семенова со счастливым отцовством. На следующий год Киссельман оформил отношения с матерью «дочери», а через два года связался с ней узами брака и Семенов. Последующие десять лет она пребывала в законном браке одновременно с двумя супругами…

Эту женщину зовут… Елена Боннэр. «В конце шестидесятых годов, продолжает Семанов цитировать Яковлева. – Боннэр наконец вышла на «крупного зверя» - вдовца, академика А.Д.Сахарова. Но, увы, у него трое детей – Татьяна, Люба, Дима. Боннэр поклялась в вечной любви к академику и для начала выбросила из семейного гнезда Таню, Любу и Диму, куда водворила собственных – Татьяну и Алексея. С изменением семейного положения Сахарова изменился фокус его интересов в жизни. Теоретик по совместительству занялся политикой, стал встречаться с теми, кто скоро получил кличку «правозащитников»…

Семанов приводит этот пример не зря. По его словам, как и в случае с Солженицыным, «сам Андропов лично вникал в эти дела». При этом на протяжении всех лет работы с Брежневым он отслеживал его поведенческий алгоритм по состоянию здоровья генсека. «Генсек, - пишет Семанов, - обладавший крепким от природы здоровьем, постоянно, что называется, «перебирал». И в части выписок, и по женским увлечениям, на охотах и ином другом». Поэтому Андропов держал контакт с министром здравоохранения Чазовым. Они «находились между собой в постоянной и доверительной связи». Если коротко, суть их усилий сводилась к следующему: «Каким образом воздействовать на Брежнева, чтобы он вернулся к прежнему режиму и принимал успокаивающие средства только под контролем врачей? Как удалить Н. (даму, которая «лечила» Леонида Ильича. – Ю.Д.) из его окружения и исключить пагубное влияние некоторых его друзей? И самое главное - в какой степени и надо ли вообще информировать Политбюро или отдельных его членов о возникшей ситуации?»

То есть, и эти пружины управления процессами в стране мало-помалу стали переходить в руки Андропова. Сам он работал очень много. «За весь период пребывания на посту Председателя, - свидетельствовал позже генерал Госбезопасности Бобков, - Ю.В.Андропов не имел – и я могу это засвидетельствовать – ни одного выходного дня. Он приезжал в Комитет и в воскресенье, работал всегда с полной нагрузкой, не считаясь с состоянием своего здоровья». Доглядывать за самим Андроповым Брежнев поручил его заместителям С.К.Цвигуну и Г.К.Циневу, с первым из которых генсек работал в Молдавии, а со вторым – в Днепропетровске.

Сыграл свою роль Андропов, по выражению Семанова, и в «операции Горбачев». «Один из тайных подготовителей пресловутой «перестройки», как именует Семанов Георгия Арбатова, признается: «Впервые эту фамилию услышал именно от Андропова в 1977 году, весной. Дату помню, поскольку начался разговор с обсуждения итогов визита С.Вэнса, потом перешел на болезнь Брежнева. И я здесь довольно резко сказал, что идем мы к большим неприятностям, так как, судя по всему, на подходе слабые, да и по политическим взглядам часто вызывающие сомнение кадры. Андропова это разозлило… «Слышал ли ты, например, такую фамилию – Горбачев?» Отвечаю: «Нет». – «Ну, вот видишь. А подросли ведь люди совершенно новые, с которыми действительно можно связывать надежды на будущее».

Вскоре умер Секретарь ЦК по селу Федор Кулаков, и Горбачев был назначен на его место. Бывший его сотрудник по Ставрополью свидетельствует: «Как когда-то в глуши Тебердинского заповедника под руководством Брежнева вызревал антихрущевский заговор, так и теперь в Ставрополье под председательством Андропова разрабатывалась программа захвата власти, устранения немощного генсека и его окружения. Штаб- квартирой заговорщиков стала госдача ЦК.

Как раз спецрейсом на самолете Ту-134 в Минводы прилетели дочь Брежнева Галина Леонидовна и ее муж, генерал МВД Юрий Чурбанов. Их встречали Горбачев и Раиса Максимовна. В Кисловодске были накрыты столы. Чурбанов расслабился и стал хвалиться, что Брежнев якобы хочет именно его, зятя, сделать генсеком ЦК КПСС и даже заявил-де об этом на его дне рождения. Горбачев стал допытываться, кто был на том дне рождения? Кто это слышал? И Чурбанов, хватив лишнего, по наивности стал перечислять: Огарков, Цвигун, Щелоков, Пастухов, Тяжельников… После этого Горбачев срочно вылетел в Москву – как можно догадаться, с докладом к Андропову и Суслову. Мол, в верхнем эшелоне власти ожидаются крупные перестановки. Как свидетельствует один из очевидцев, «из Москвы Горбачев вернулся уже совершенно другим человеком – самоуверенным до наглости». Что потом случилось с Щелоковым, Цвигуном и прочими, включая самого Чурбанова, известно. Застольная болтовня брежневского зятя вознесла Горбачева на Олимп власти, перевернула всю страну.

Наблюдательные люди заметили: именно после смерти Суслова впервые стало очевидно противостояние групп Андропова и Черненко. В СССР начался новый этап борьбы за власть. «Его трагичность, - пишет Семанов, - заключалась в том, что боролись два тяжелобольных руководителя, и началась она в последний год жизни дряхлого лидера страны». Штатный кремлевский врач №1 Евгений Чазов вспоминает, как в последних числах октября 1982 года, дней за 10-15 до своей смерти, ему позвонил Брежнев: «Евгений, почему ты мне ничего не говоришь о здоровье Андропова? Как у него дела? Мне сказали, что он тяжело болен, и дни его сочтены… Я… видел, как он в гостях у меня не пьет, почти не ест, говорит, что может употреблять пищу только без соли…»

Чазов пояснил Леониду Ильичу: да, действительно, болезнь у Андропова тяжелая, вот уже пятнадцать лет не удается стабилизировать ее существующими методами лечения, и об этом известно членам Политбюро. Но работоспособность у Юрия Владимировича – высочайшая, ему в этом плане могут позавидовать многие здоровые члены ЦК.

Что же выходило? Андропов следил за здоровьем Брежнева? А Брежнев – за здоровьем Андропова? Это очень встревожило Юрия Владимировича. Перед ноябрьскими праздниками 1982 года, за считанные дни до кончины Леонида Ильича, он позвонил Чазову: «Я встречался с Брежневым, и он меня долго расспрашивал о самочувствии, о моей болезни, о том, чем он мог бы мне помочь… Видимо, кто-то играет на моей болезни. Я прошу вас успокоить Брежнева и развеять его сомнения и настороженность в отношении моего будущего».

Беспокоиться было отчего. В течение 1982 года, по словам Семанова, Андропов нанес по Брежневу самые сокрушительные удары. Сделал он это через дочь Генсека – Галину Леонидовну. Это была очень экстравагантная по тем временам женщина. Она рано разошлась со своим первым мужем циркачом Миляевым, жила одна. По Москве бродили слухи о ее романе с танцором Большого театра Лиепой. А в конце 60-х она вышла замуж за молодого – намного моложе ее – подполковника МВД Юрия Чурбанова. «Поначалу, - пишет Семанов, - жили они тихо-мирно, причем Юра делает блестящую карьеру, к февралю 1980-го становится генерал-лейтенантом, а главное – первым замом Щелокова и кандидатом в члены ЦК. Однако к пятидесяти Галя, став уже бабушкой, опять задурила…

На всю страну прогремело имя так называемого Бори-цыгана. То был скромный певец-стажер в Большом театре, лет тридцати, фамилия его то ли Буряце, то ли Бурятовский, да и не важно. Все, кому надо, звали его просто – Боря-цыган. Был он весьма экстравагантен – сладковато-красив, носил норковую шубу, галстук с бриллиантовой булавкой… Имел одну или две машины-иномарки и квартиру в актерском доме на Садовом кольце… Этакая пародия на Калиостро…»

Американский эстрадник С.Лаудан бывал гостем Бори-цыгана и обнародовал в печати свои откровения: «На столе стояли черная икра в больших жестяных банках, мясо (шашлыки готовились тут же, на пляже),подавался только что испеченный хлеб, язык, раки, виноград, шампанское и водка. Все эти недоступные рядовому отдыхающему деликатесы в неограниченном количестве поставлялись ему Галиной Брежневой-Чурбановой, которая приезжала изредка с шофером Валерой на белой «Волге»… Своего 40-летнего мужа генерала Галина уже презирала и могла закатить истерику только потому, что Борис напоминал ей, что пора уезжать, дабы не огорчать папу и маму…

Борис жил в Москве в большой квартире в доме на улице Чехова. Эту квартиру «подарила» Борису Галина Брежнева. Она же руководила покупкой мебели и роскошной отделкой комнат. Здесь имелось много антиквариата, на стенах висели редчайшие иконы, на специальном столике стоял подсвеченный разноцветными лампами сосуд с бриллиантами. У Бориса была очень большая коллекция бриллиантов, и приятели называли его нередко между собой Борисом Бриллиантовым.

Поговаривали, что кое-что из богатств Бориса-цыгана «было когда-то в коллекции царя». Сам же он на рубеже 7-80-х энергично искал пути отъезда на Запад. И вот – «гранд-финал». «На него, - пишет Семанов, - повесили темные отношения с дочерью Генерального секретаря, да еще какие. 29 января сотрудники КГБ средь бела дня заявились в квартиру Бори-цыгана с ордером на обыск и правом на арест… В качестве понятых были взяты соседи, старушки-актрисы, более говорливой публики не существует на свете. К вечеру вся Москва наполнилась немыслимыми слухами… Боре разрешили по домашнему телефону позвонить Гале… Ее заботу о «Цыгане» внимательно наблюдали актрисы-понятые. И тоже потом рассказывали в подробностях».

Семанов считает, что органы КГБ под началом Андропова сделали это нарочито гласно, шумно. История с «дочкой Генсека» стала нарастать, как снежный ком. К ней оказался причастен директор московских цирков Колеватов. Его уличили в приеме многочисленных «подарков», в валютных операциях, взятках, хищениях. Было обвинительное заключение. Но Галина Леонидовна, естественно, нигде официально не фигурировала. Как, впрочем, перестала и появляться на некоторых официальных мероприятиях Министерства иностранных дел, где она числилась штатным работником.

Но важное другое. Вся страна узнала: семейство Брежневых нечисто на руку, а значит, под вопросам и сам Генсек. Леонид Ильич не мог это не осознавать, и влияние Андропова только усиливалось. Ему, по сути, стали подконтрольны все члены Политбюро, включая Черненко. «Прослушивались не только телефоны, - пишет Семанов. – С помощью техники КГБ знал все, что творилось на квартирах и дачах членов руководства партии и правительства. Как-то в личном разговоре Ю.В.Андропов сказал: «У меня на прослушивании телефонных и просто разговоров сидят молодые девчата. Им очень трудно иногда слушать то, о чем говорят и что делается в домах людей. Ведь прослушивание ведется круглосуточно».

Удивительно ли, что вскоре Андропов с Лубянки переехал на Старую площадь, а потом – и в Кремль? Правда, сам Брежнев, по слухам, планировал другой сценарий. Как свидетельствует Иван Капитонов, который был при нем секретарем ЦК, в середине октября 1982 года Леонид Ильич сказал ему у себя в кабинете: «Видишь это кресло? Через месяц в нем будет сидеть Щербицкий. Все кадровые вопросы решай с учетом этого». Щербицкий в то время был первым секретарем ЦК Украины. Политбюро приняло решение созвать пленум ЦК. Первый вопрос повестки – ускорение научно-технического прогресса. Второй – закрытый, организационный вопрос. Но Брежнев вдруг внезапно умер…

Выступая на похоронах, Андропов заявил: «Все люди доброй воли с глубокой горечью узнали о кончине Леонида Ильича. Мы, его близкие друзья, работавшие вместе в Политбюро ЦК, видели, каким величайшим обаянием обладал Л.И.Брежнев, какая огромная сила сплачивала нас в Политбюро…» А перед этим, в день смерти Генсека, 10ноября, заседали члены Политбюро и секретари ЦК – 20 человек. Они «решали», кто станет престолонаследником. Меж тем все было предопределено. При живом Андропове у Черненко, человека тусклого, задыхающегося от астмы и не контролировавшего ни КГБ, ни армию, ни МВД, шансов не было. Именно он, Константин Устинович Черненко (в народе КУЧер – по первым буквам имени, отчества и фамилии), и сказал первую речь.

Слабым, задыхающимся голосом прозвучало: «Вношу предложение избрать Генеральным секретарем ЦК товарища Андропова Ю.В. и поручить одному из нас выступить с соответствующей рекомендацией на пленуме ЦК…» Все 20 человек согласно закивали головами, загалдели: «Правильно…», «Верно…», «Мы согласны…» А маршал Устинов, друг Андропова, подвел черту: «Я считаю, что надо поручить Константину Устиновичу Черненко выступить на пленуме с соответствующей рекомендацией об избрании товарища Андропова Ю.В. Генеральным секретарем ЦК КПСС».

Впрочем власть Юрий Владимирович совершенно конкретно взял еще до этого заседания, сразу, как только Брежнев перестал дышать. Было это так.

7 ноября Брежнев отстоял парад и демонстрацию на Мавзолее. Погода была плохая, бесприютная, промозглая. Но он чувствовал себя ничего, 9-го пошел на охоту. Охота задалась. Брежнев вернулся домой бодрым, в хорошем настроении и рано лег спать, велев дежурному разбудить его в 8 часов утра. Но – уже не проснулся. Скончался во сне. Зять Юрий Чурбанов потом вспоминал: «Ночью, как говорила потом Виктория Петровна, около 4 часов, Леонид Ильич вставал в туалет, затем снова лег в постель… Когда пришли будить, увидели, что он сполз… с маленькой подушки. Поза была неестественная, он не подавал признаков жизни. Как могли, в меру своей обученности, охранники начали делать искусственное дыхание… Внучка Леонида Ильича позвонила мне в машину около девяти:

- Срочно приезжайте, с Леонидом Ильичом плохо!

Я заехал за женой, и мы со всей возможной скоростью направились на дачу. Виктория Петровна сказала, что уже приезжал Андропов и взял портфель, который Леонид Ильич держал в своей спальне. Это был особо охраняемый «бронированный» портфель со сложными шифрами».

Был ли это ставший знаменитым впоследствии «черный чемоданчик», Чурбанов не уточняет. Возможно, это был портфель, в котором хранились государственные секреты и другие деликатные «дела». Но факт есть факт. Именно Андропов оказался «наследником» брежневского портфеля. А портфель и власть в России имеют одинаковый смысл.

Сразу же после похорон Леонида Ильича на самом «верху» начались чистки. Министра внутренних дел Щелокова отправили на пенсию, и вскоре он после того, как застрелилась его жена Светлана, тоже застрелился. Брежневского шефа КГБ Федорчука, который менял на Лубянке Андропова, «перебрасывают» пониже – в МВД, а его место занимает лояльный Чебриков. В стране был объявлен поход за дисциплину и порядок. Андропов выехал на Московский станкостроительный завод и произнес программную речь: «Без должной дисциплины – трудовой, плановой, государственной – мы быстро идти вперед не сможем. Наведение порядка, действительно, не требует каких-либо капиталовложений, а эффект дает огромный».

Конечно, что-то эта самая «борьба» в итоге дала. Но формализма в ней оказалось больше. Боролись в основном не с ворами, мздоимцами, коррупционерами, а стали проверять людей в магазинах, кинотеатрах, парикмахерских, кафе – что они тут делают в рабочее время. По стране загуляла частушка:

Проверял Андропов в бане

Стоверенья личности.

Ничего не показали,

Кроме неприличности.

Были в деятельности Юрия Владимировича в этот период, безусловно, и разумные, правильные шаги. Он, к примеру, понимал, что бесчисленные бюсты и памятники Ленина, покрывающие, как оспой, всю страну, больше дискредитируют идеологию, чем работают на нее. Во всем должна быть мера. В апреле 1983 года он внес на Политбюро проект решения, которое при всей осторожности формулировок многие тотчас поняли: «Запретить в 1983-1985 годах строительство новых и продолжение строительства начатых мемориальных музеев, монументов, обелисков, памятников, за исключением бронзовых бюстов лиц по указам Президиума Верховного Совета СССР, а также недорогих памятников погибшим в Отечественной войне».

Документ так и назывался: «Об устранении излишеств в расходовании государственных и общественных средств на строительство мемориальных сооружений». А чтобы компенсировать «непонимание» отдельных товарищей, параллельно было принято постановление Политбюро «О сооружении памятника Ленину на Октябрьской площади в Москве». Это грандиозное сооружение стоит там и поныне.

А вообще сведущие люди в Москве уже понимали: обстановка при Андропове, начиная с лета 1983 года, стала неустойчивой. Это связано было еще с одной его тайной – тайной болезни. Чазов впоследствии признавался откровенно: «Прогрессирующее заболевание почек, которое нам удавалось компенсировать более 16лет, привело, как мы и ожидали, к прекращению функции почек и развитию хронической почечной недостаточности. Мы вынуждены были перейти на проведение гемодиализа – периодическое очищение крови от шлаков, которые почти не выводились из организма. В «кремлевской» больнице в Кунцеве, называвшейся Центральной клинической больницей, были оборудованы специальная палата и операционная для проведения гемодиализа. Ситуация была непредсказуемая во всех отношениях… Существовала политическая группировка, формировавшаяся вокруг К.У.Черненко, которая почему-то считала, что власть по праву должна принадлежать им. Вот почему они пристально следили за состоянием здоровья Андропова. Не меньшее внимание этому вопросу уделяли секретные службы различных стран, которых интересовал вопрос стабильности нового руководства. Андропов говорил мне, что с этой целью пытаются использовать любые сведения о нем – от официальных фотографий и киносъемок до рассказов встречающихся с ним лиц о его речи, походке, внешнем виде».

Дальше, по словам Семанова, вокруг Андропова стали происходить и вовсе удивительные вещи. Летом 1983 года консультировать его как больного приехал из США профессор Нью-Йоркского госпиталя Альберт Рубин. Отработав по договоренности, он отбыл, а потом приезжал еще. И что поразительно – ни один из его визитов не стал предметом обсуждения или дискутирования в прессе. Сам Рубин, как утверждалось, сохранил полную конфиденциальность. «Пригласить для серьезнейшего освидетельствования главы Советской империи, многолетнего шефа советских спецслужб… иностранца?! американца?! – восклицает Семанов. – Нет, тут и в самом деле нечто необычное».

С ним можно согласиться. Не те были времена, чтобы американцы приезжали, как при Ельцине, и допускались до тела первой персоны страны. Да еще и сохраняли секреты. От кого?! От госдепартамента США, где выдавались выездные визы в «империю зла»? От ЦРУ? И впрямь, «тайна сия велика есть».

Что же предлагал американский и наши врачи, чтобы спасти Андропова? Евгений Чазов дает откровенный ответ и на этот вопрос.

«Диагноз и принципы лечения Андропова были предельно ясны. Подагра, которой он страдал несколько десятилетий, привела к полной деструкции обеих почек и полному прекращению их функции. Андропов, его окружение, в основном руководство КГБ, ставили вопрос о возможной пересадке почек. По мнению советских специалистов, это было невозможно и нецелесообразно, а учитывая состояние Андропова, выраженные атеросклеротические изменения сосудов, и опасно. Вот почему первый вопрос, который был поставлен перед А.Рубиным, был вопрос возможности пересадки почек. Причем окружение Андропова просило, чтобы консультация проходила без участия советских специалистов, которые, по их мнению, могли оказывать определенное «психологическое», «коллегиальное» давление на А.Рубина в оценке состояния и рекомендациях методов лечения. Я понимал, что эта просьба исходит от Андропова, и просил А.Рубина быть предельно откровенным и беспристрастным. Мне понравилось, как он держался во время консультации – общительный, вежливый, очень пунктуальный и в то же время с чувством достоинства, присущим специалистам высокого уровня. Он полностью подтвердил правильность тактики лечения, избранной специалистами, и отверг возможность пересадки почек».

Больной Брежнев за три дня до своей смерти на очередную годовщину Октября в 1982 году стоял на Мавзолее. Иначе и быть не могло. Советский народ мог бы его отсутствие «не понять». Андропов 7 ноября 1983 года вынужден был праздник проигнорировать. Лежал на больничной койке. Это был для страны шок. Такого не видели с 20-х годов – времени ленинской хвори. Даже в 41-м, под атакой на Москву фашистов, Сталин участвовал и в параде, и в демонстрации. Но чуть позже произошло еще и не такое. Начался очередной пленум ЦК, а Андропов опять отсутствовал. Это было вообще что-то несусветное. Пленум – и без Генерального секретаря?..

Юрий Андропов стал главой советского государства, по сути, в разгар смертельной болезни. Ему с трудом продлевали жизнь с помощью сильнодействующих лекарств. Нашелся в стране один смелый человек, который во всеуслышанье возразил против того, чтобы мучить Генсека и всю страну. Это знаменитый советский хирург, академик Б.В.Петровский. Вначале он осудил нахождение больного Брежнева во главе страны, затем – избрание на этот пост не менее хворого Андропова. По его мнению, тяжелобольной человек может заниматься в меру сил чем угодно – даже книжки писать и вести научную работу, но уж никак не высшей государственной деятельностью.

«Не только работоспособность, решения, но и взгляд на мир Божий зависят от состояния здоровья в значительно большей степени, чем кажется, - заявил Петровский. – Думаю, что связь между состоянием здоровья главы государства и его решениями, его управлением страной, безусловно, существует… С моей точки зрения, назначение Андропова на высокий пост было антигуманным, чрезвычайно опасным и для него самого, и для государства».

Наверное, это понимал, хотя и не вполне, и сам Юрий Владимирович. Когда он уже безвылазно находился на больничной койке, то позвонил самому молодому тогда секретарю ЦК Николаю Рыжкову, будущему премьеру Советского Союза. «Николай Иванович, - сказал он, - если я уйду на пенсию, какое материальное обеспечение вы мне сохраните?» Рыжов опешил. Он долго молчал, не зная, что сказать. А Андропов заключил: «Вы там подумайте о том, что я сказал».

В другой раз у него состоялся разговор с министром здравоохранения Чазовым. Чазов вспоминает: «Он спросил, смотря мне прямо в глаза: «Наверное, я уже полный инвалид, и надо думать о том, чтобы оставить пост Генерального секретаря…» И видя мое замешательство, продолжил: «Да, впрочем, вы ведь ко мне хорошо относитесь и правды не скажете».

А что если бы и вправду Андропов добровольно уступил место преемнику? Ясно, что это был бы не Черненко. Кто же? Наверное, все-таки Горбачев?.. И, возможно, при живом предшественнике его действия могли быть в другом направлении? Или наоборот? «Перестройка» началась бы на год раньше? Помощник Горбачева Валерий Болдин, впоследствии вошедший в ГКЧП, вспоминал: «После пленума ЦК, избравшего Андропова Генсеком, М.С.Горбачев ходил веселый и торжественный, как будто избрали его. А вечером, когда я зашел к нему с документами, не удержался и сказал: «Ведь мы с Юрием Владимировичем старые друзья, семьями дружим. У нас было много доверительных разговоров, и наши позиции совпадают».

По словам Горбачева, он еще в середине 70-х за «рюмкой чая» обсуждал с Андроповым на Северном Кавказе, куда тот приезжал на отдых, положение в Политбюро, состояние здоровья его членов, и прежде всего – Брежнева. «Нельзя Политбюро ЦУ формировать только из людей преклонного возраста, - сказал он тогда Юрию Владимировичу. – У хорошего леса всегда должен быть подлесок». «Потом, - вспоминал Горбачев, - когда избрали меня в Политбюро ЦК, Андропов, поздравляя, сказал: «Ну что, «подлесок»,давай действуй…»

Так, по словам автора книги «Андропов» Сергея Семанова, осуществлялась в тот период «власть видимая и невидимая». Что сказал бы сейчас Андропов о Горбачеве, поднимись он из гроба? Но ведь не спросишь? Отруководив 15 месяцев страной из больницы, он ушел из жизни без политического завещания. Только стихи остались:

Мы бренны в этом мире под луной.

Жизнь – только миг. Небытие – навеки.

Кружится во Вселенной шар земной.

Живут и исчезают человеки…

Не вызывает сомнений, насколько одинок был автор этих слов. Дочь Андропова Ирина тотчас после смерти отца обратилась в Союз писателей, чтобы подобные строки в расчет не принимались: «Отец никаких дневников и воспоминаний не оставлял, так что если в печати появится нечто подобное – заранее объявляется фальшивкой». И это, по выражению Семанова, последняя тайна Андропова: всю жизнь молчал и при полном молчании ушел из жизни.

Любопытно, но факт. Тот же доктор Чазов дает понять, что хоть маршал Устинов и был другом Андропова, хоть он и способствовал его приходу к власти, хоть и знал, что тот патронирует Горбачева, но сам Горбачева не рассматривал всерьез. Сразу после кончины Юрия Владимировича в 1983 году, скорее всего 11 февраля, он заехал в спецполиклинику на улице Грановского, рядом с Кремлем.

«Всегда общительный, веселый, разговорчивый, - вспоминает Чазов, - он при встрече со мной выглядел на этот раз смущенным и несколько подавленным. «Знаешь, Евгений, - заявил он без всякого энтузиазма, - Генеральным секретарем ЦК будет Черненко. Мы встретился вчетвером – я, Тихонов, Громыко и Черненко. Когда началось обсуждение сложившегося положения, я почувствовал, что на это место претендует Громыко, которого мог поддержать Тихонов. Ты сам понимаешь, что ставить его на это место нельзя. Знаешь его характер. Видя такую ситуацию, я предложил кандидатуру Черненко, и все со мной согласились. Выхода не было». Он ни словом не упомянул о Горбачеве…»

Власть и коварство – друзья. Семенов в подробностях показывает, как это происходило в жизни самого Андропова, начиная с молодых лет. Юрий Владимирович восходил при Сталине. Вождь на глазах дряхлел. Лаврентий Берия, Георгий Маленков и Никита Хрущев смогли опорочить в его глазах часть людей, занимавших высокие посты в руководстве страны. «Дело, - пишет Семанов, - завершилось казнями ряда крупных деятелей и массовыми чистками. Именно тогда было выметено из окружения Сталина русско-патриотическое крыло… «Ленинградское дело» сопровождалось не только массовыми репрессиями в Ленинграде. Волны террора прошли и по всем районам Северо-Запада.

В начале января 1950 года в Петрозаводск прибыла комиссия из ЦК ВКП(б), а с ними вместе также группа московских чекистов. Первым секретарем ЦК Карелии был с 1938 года Геннадий Николаевич Куприянов. В годы Отечественной войны Куприянов был прямым начальником Андропова по партизанскому штабу, а также членом военного совета Карельского фронта. Андропов относился к Куприянову с большим уважением, у них не было никаких споров и столкновений. Но… преданность Андропова своему начальнику не выдержала первого же испытания. Он, как и ряд других его коллег, «дал материал» (то есть политические обвинения) по начавшемуся в Петрозаводске «делу Куприянова».

24-25 января состоялся пленум ЦК Карело-Финской республики, где Андропов обвинил своего шефа во всех смертных грехах да еще покаялся, что современно его не разоблачил… Куприянова вскоре арестовали, дали 25 лет…»

После смерит Сталина Андропов был переведен на работу в Министерство иностранных дел. А спустя год – в 1954-м – он уже посол СССР в Венгрии. Именно тут, по мнению Семанова, в его политической карьере произошел второй, определивший всю его последующую жизнь, коварный эпизод. «Диктатором страны был жестокий Ракоши… Ставленник и холоп Берии. Шли массовые аресты и казни по политическим мотивам… В июне 1956 года Ракоши был отстранен от руководства и уехал… доживать век в Россию. К власти пришел Имре Надь, давний соперник Ракоши. Многие до сих пор чтят его как «либерала» и «реформатора». Но все не так тут просто… Есть твердые данные, что он принимал участие в расстреле царской семьи в Екатеринбурге, потом был связан с НКВД и повинен в гибели некоторых коммунистов-эмигрантов. Надь круто переложил руль и попытался выйти из-под влияния Москвы».

Вот в этих чрезвычайно сложных обстоятельствах Андропов и продемонстрировал свои двойные стандарты. Значение его как политика в «разрулировании» венгерского «сценария» просто трудно переоценить. Если б не он, все могло сложиться совсем иначе. Андропов не спал ночи и дни, не брился, почти ничего не ел, перестал следить за своей одеждой. Главное – постоянные контакты с Имре Надем. Он со всех сторон «обрабатывал» и убеждал его, что все нормально, напряженность в стране спадет, а Москва ни в коем случае не применит силу. Подозрительный Надь проникся к Андропову доверием, был убежден, что так и есть. Меж тем в Москву Андропов слал депешу за депешей, настаивая немедленно ввести в Венгрию советские войска. Дважды в Будапеште с его «подачи» побывали Суслов и Микоян.

Когда вечером 1 ноября 1956 года наши танковые колонны сразу в нескольких местах пересекли венгерскую границу и двинулись на Будапешт, Надь был в растерянности и, вызвав к себе Андропова, потребовал объяснений.

«Тот, - пишет Семанов, - клялся, что это лишь тактические передвижения, все, мол, будет тихо-мирно… Счет уже шел на часы, чтобы за спиной Надя подготовить другое, просоветское, венгерское правительство. Глава его был выбран Андроповым исключительно удачно: Янош Кадар, коренной венгр, рабочий, подпольщик в годы фашизма, подвергся репрессиям со стороны Ракоши, три года отсидел в тюрьме, только что реабилитирован, молод – 44 года! Главное же, что Андропов в это напряженное время не только нашел нужного человека, но и сумел убедить его в единственно правильном действии – свергать Надя силой…»

Четвертого ноября советские войска заняли Будапешт. Надь был смещен. А Венгрия после этого оставалась верной Советскому Союзу почти 40 лет, вплоть до ельцинских «реформ».

Семанов оставляет в тени эту величайшую заслугу Андропова перед Россией. Он акцентирует внимание на другом: «Коварство Андропова было отработано в Будапеште и потом очень помогло ему в дальнейшей карьере. Полковник Копачи, начальник Будапештской полиции и сторонник Надя, позже рассказывал: «Андропов производил впечатление сторонника реформ. Он часто улыбался, у него всегда находились льстивые слова для реформаторов, и нам трудно было уразуметь, действовал ли он только согласно инструкциям или по личному почину». Копачи понял (с некоторым опозданием): был ли Андропов сторонником реформ, когда тот прямо в советском посольстве пообещал полковнику ввести его в правительство Кадара, но советская бронемашина доставила его прямо в тюрьму, где он просидел семь лет. До конца жизни запомнил незадачливый Копачи, как, провожая его, Андропов улыбался и приветливо махал рукой…»

То есть даже здесь, за рубежом, Семанов видит в Андропове воинственную двойственность – сестру коварства. Как будто действовать против врага (за свою державу) – все равно, что быть среди соотечественников и отстаивать интересы внутри своей страны. Нельзя забывать и то, что это было особое, если так можно выразиться, классические советское поколение. Люди, жестко и однозначно державшие на расстоянии даже своих близких и родных. Сам же Семанов описывает трагическую судьбу старшего сына Андропова – Владимира Юрьевича. Ее поведала Семанову вдова последнего, невестка Генсека Мария. Жили они с Владимиром Юрьевичем в Молдавии.

«Владимир прилетел в Кишинев впервые осенью 1962 года, - пишет Семанов. – Ему шел двадцать третий год. А за плечами уже давили две судимости: первая – по малолетству условно, вторая – с отсрочкой от приговора. И незаконченное среднее образование. С таким «багажом» найти работу самому было очень трудно. В те времена Ю.В.Андропов был лишь заведующим отделом ЦК КПСС. Фигура на партийном небосклоне не знаковая. И Володя Андропов стал работать механиком-наладчиком в конструкторском бюро Тираспольской швейной фабрики. Со своей будущей женой Марией там и познакомился.

На свадьбу приехало много Машиных родственников. Со стороны жениха не было никого. Молодожены сняли квартиру. А когда родилась дочка Евгения, им дали в общежитии комнату. Она имела одно «удобство» - маленькая кухонька, закуток… Мария растила малышку и нежно любила мужа. Он впервые почувствовал, что нужен семье…»

Когда в 1967 году Юрий Владимирович Андропов стал председателем КГБ, Владимир поехал в Москву его навестить. Но очень быстро вернулся. Он любил отца, но отец не отвечал большой взаимностью Точнее – был строг и официален. К тому времени Владимир закончил какие-то курсы механиков-наладчиков, настроился на вуз. Он ни о чем не просил Юрия Владимировича, но тот написал письмо: «В Москве я постеснялся спросить тебя относительно того, готов ли ты к экзаменам для поступления в институт, а ведь это вопрос – не последний. Думаю, что для экзаменов в техникум знаний у тебя хватит… Очень сожалею, что не смог помочь тебе, но ты должен понять, что если я так пишу, значит, по-иному ничего сделать нельзя».

Вот он, личностный, семейный аскетизм андроповского поколения. Может, потому и страна жила? Песню тогда пели: «Раньше думай о Родине, а потом о себе».

«Беспризорное Володино детство, - пишет Семанов,- стало давать о себе знать. Все чаще его здоровье подвергалось опасности рецидивов. И однажды «скорая» увезла Владимира Андропова в Бендеры. Там 4 июня 1975 года он скончался в городской больнице. Ему было 35 лет. Юрий Владимирович послал бывшей жене телеграмму: «Похороны Владимира в Бендерах 5 июня».Мать Володи… в тот момент разводилась с очередным мужем и была занята имущественной тяжбой. Это дело ей показалось важнее проводов сына в последний путь. Юрий Владимирович тоже не смог присутствовать на похоронах своего старшего сына. На кладбище в Бендерах он никогда не приезжал…»

Эта жестокость имела продолжение даже после смерти Андропова. Как только сообщение о кончине Генсека достигло Бендер, его невестка Мария с дочерью вылетела в Москву. Считала, это ее дочерний долг. Но в квартиру на проспекте Кутузова ее… не впустили. У подъезда были люди, которые перехватывали и увозили родственников Андропова в гостиницу. На похоронах Мария пробыла лишь несколько часов.

Суровый век. Суровые порядки.

Сталина Семанов сравнивает с Иваном IV Грозынм и даже с Петром Великим. Никита Хрущев, по его характеристике, истеричный и мятущийся, напоминал императора Павла Петровича. Брежнев своим долголетним правлением и «застоем» похож был на Николая I. А Горбачев имеет совершенно точный прототип в ХХ веке – Алексашку Керенского.

А с кем сравнить Андропова? В нем было что-то и от Алексея Михайловича Тишайшего, и от осторожного реформатора Александра I, и от либерала Александра II, и от консерватора Александра III. Но больше всего, по мнению Семанова, для сравнения с ним подходит Александр Христофорович Бенкендорф. Служака из пушкинской эпохи, известный любому школьнику по хрестоматии русской литературы. И Бенкендорф, и Андропов были «замкнуты и немногословны, публичности чурались и всячески сторонились», держали «в повиновении подданных огромной империи, бдительно наблюдали за любыми проявлениями вольнолюбия и не допускали даже в зародыше открытых народных возмущений… Оба были нерусского происхождения, хотя верой и правдой служили укреплению устоев Государства Российского…»

Может быть, за это народ и воспринимал Юрия Владимировича в целом положительно? Народ ведь не обманешь. Когда при нем стала выпускаться «андроповка» - водка, которая была на полтинник дешевле, чем «Столичная» и «Московская», то благородные сограждане стали расшифровывать слово «водка» так: «Вот Он Добрый Какой Андропов» или «Вот Она, Доброта Коммуниста Андропова».

Интересно, а что о нем напишут и скажут еще через 18-20 лет?.. Так, по словам автора книги «Андропов» Сергея Семанова, осуществлялась в тот период «власть видимая и невидимая». Что сказал бы сейчас Андропов о Горбачеве, поднимись он из гроба? Но ведь не спросишь? Отруководив 15 месяцев страной из больницы, он ушел из жизни без политического завещания. Только стихи остались:

Мы бренны в этом мире под луной.
Жизнь – только миг. Небытие – навеки.
Кружится во Вселенной шар земной.
Живут и исчезают человеки…

Не вызывает сомнений, насколько одинок был автор этих слов. Дочь Андропова Ирина тотчас после смерти отца обратилась в Союз писателей, чтобы подобные строки в расчет не принимались: «Отец никаких дневников и воспоминаний не оставлял, так что если в печати появится нечто подобное – заранее объявляется фальшивкой». И это, по выражению Семанова, последняя тайна Андропова: всю жизнь молчал и при полном молчании ушел из жизни.

Любопытно, но факт. Тот же доктор Чазов дает понять, что хоть маршал Устинов и был другом Андропова, хоть он и способствовал его приходу к власти, хоть и знал, что тот патронирует Горбачева, но сам Горбачева не рассматривал всерьез. Сразу после кончины Юрия Владимировича в 1983 году, скорее всего 11 февраля, он заехал в спецполиклинику на улице Грановского, рядом с Кремлем.

«Всегда общительный, веселый, разговорчивый, - вспоминает Чазов, - он при встрече со мной выглядел на этот раз смущенным и несколько подавленным. «Знаешь, Евгений, - заявил он без всякого энтузиазма, - Генеральным секретарем ЦК будет Черненко. Мы встретился вчетвером – я, Тихонов, Громыко и Черненко. Когда началось обсуждение сложившегося положения, я почувствовал, что на это место претендует Громыко, которого мог поддержать Тихонов. Ты сам понимаешь, что ставить его на это место нельзя. Знаешь его характер. Видя такую ситуацию, я предложил кандидатуру Черненко, и все со мной согласились. Выхода не было». Он ни словом не упомянул о Горбачеве…»

Власть и коварство – друзья. Семенов в подробностях показывает, как это происходило в жизни самого Андропова, начиная с молодых лет. Юрий Владимирович восходил при Сталине. Вождь на глазах дряхлел. Лаврентий Берия, Георгий Маленков и Никита Хрущев смогли опорочить в его глазах часть людей, занимавших высокие посты в руководстве страны. «Дело, - пишет Семанов, - завершилось казнями ряда крупных деятелей и массовыми чистками. Именно тогда было выметено из окружения Сталина русско-патриотическое крыло… «Ленинградское дело» сопровождалось не только массовыми репрессиями в Ленинграде. Волны террора прошли и по всем районам Северо-Запада.

В начале января 1950 года в Петрозаводск прибыла комиссия из ЦК ВКП(б), а с ними вместе также группа московских чекистов. Первым секретарем ЦК Карелии был с 1938 года Геннадий Николаевич Куприянов. В годы Отечественной войны Куприянов был прямым начальником Андропова по партизанскому штабу, а также членом военного совета Карельского фронта. Андропов относился к Куприянову с большим уважением, у них не было никаких споров и столкновений. Но… преданность Андропова своему начальнику не выдержала первого же испытания. Он, как и ряд других его коллег, «дал материал» (то есть политические обвинения) по начавшемуся в Петрозаводске «делу Куприянова».

24-25 января состоялся пленум ЦК Карело-Финской республики, где Андропов обвинил своего шефа во всех смертных грехах да еще покаялся, что современно его не разоблачил… Куприянова вскоре арестовали, дали 25 лет…»

После смерит Сталина Андропов был переведен на работу в Министерство иностранных дел. А спустя год – в 1954-м – он уже посол СССР в Венгрии. Именно тут, по мнению Семанова, в его политической карьере произошел второй, определивший всю его последующую жизнь, коварный эпизод. «Диктатором страны был жестокий Ракоши… Ставленник и холоп Берии. Шли массовые аресты и казни по политическим мотивам… В июне 1956 года Ракоши был отстранен от руководства и уехал… доживать век в Россию. К власти пришел Имре Надь, давний соперник Ракоши. Многие до сих пор чтят его как «либерала» и «реформатора». Но все не так тут просто… Есть твердые данные, что он принимал участие в расстреле царской семьи в Екатеринбурге, потом был связан с НКВД и повинен в гибели некоторых коммунистов-эмигрантов. Надь круто переложил руль и попытался выйти из-под влияния Москвы».

Вот в этих чрезвычайно сложных обстоятельствах Андропов и продемонстрировал свои двойные стандарты. Значение его как политика в «разрулировании» венгерского «сценария» просто трудно переоценить. Если б не он, все могло сложиться совсем иначе. Андропов не спал ночи и дни, не брился, почти ничего не ел, перестал следить за своей одеждой. Главное – постоянные контакты с Имре Надем. Он со всех сторон «обрабатывал» и убеждал его, что все нормально, напряженность в стране спадет, а Москва ни в коем случае не применит силу. Подозрительный Надь проникся к Андропову доверием, был убежден, что так и есть. Меж тем в Москву Андропов слал депешу за депешей, настаивая немедленно ввести в Венгрию советские войска. Дважды в Будапеште с его «подачи» побывали Суслов и Микоян.

Когда вечером 1 ноября 1956 года наши танковые колонны сразу в нескольких местах пересекли венгерскую границу и двинулись на Будапешт, Надь был в растерянности и, вызвав к себе Андропова, потребовал объяснений.

«Тот, - пишет Семанов, - клялся, что это лишь тактические передвижения, все, мол, будет тихо-мирно… Счет уже шел на часы, чтобы за спиной Надя подготовить другое, просоветское, венгерское правительство. Глава его был выбран Андроповым исключительно удачно: Янош Кадар, коренной венгр, рабочий, подпольщик в годы фашизма, подвергся репрессиям со стороны Ракоши, три года отсидел в тюрьме, только что реабилитирован, молод – 44 года! Главное же, что Андропов в это напряженное время не только нашел нужного человека, но и сумел убедить его в единственно правильном действии – свергать Надя силой…»

Четвертого ноября советские войска заняли Будапешт. Надь был смещен. А Венгрия после этого оставалась верной Советскому Союзу почти 40 лет, вплоть до ельцинских «реформ».

Семанов оставляет в тени эту величайшую заслугу Андропова перед Россией. Он акцентирует внимание на другом: «Коварство Андропова было отработано в Будапеште и потом очень помогло ему в дальнейшей карьере. Полковник Копачи, начальник Будапештской полиции и сторонник Надя, позже рассказывал: «Андропов производил впечатление сторонника реформ. Он часто улыбался, у него всегда находились льстивые слова для реформаторов, и нам трудно было уразуметь, действовал ли он только согласно инструкциям или по личному почину». Копачи понял (с некоторым опозданием): был ли Андропов сторонником реформ, когда тот прямо в советском посольстве пообещал полковнику ввести его в правительство Кадара, но советская бронемашина доставила его прямо в тюрьму, где он просидел семь лет. До конца жизни запомнил незадачливый Копачи, как, провожая его, Андропов улыбался и приветливо махал рукой…»

То есть даже здесь, за рубежом, Семанов видит в Андропове воинственную двойственность – сестру коварства. Как будто действовать против врага (за свою державу) – все равно, что быть среди соотечественников и отстаивать интересы внутри своей страны. Нельзя забывать и то, что это было особое, если так можно выразиться, классические советское поколение. Люди, жестко и однозначно державшие на расстоянии даже своих близких и родных. Сам же Семанов описывает трагическую судьбу старшего сына Андропова – Владимира Юрьевича. Ее поведала Семанову вдова последнего, невестка Генсека Мария. Жили они с Владимиром Юрьевичем в Молдавии.

«Владимир прилетел в Кишинев впервые осенью 1962 года, - пишет Семанов. – Ему шел двадцать третий год. А за плечами уже давили две судимости: первая – по малолетству условно, вторая – с отсрочкой от приговора. И незаконченное среднее образование. С таким «багажом» найти работу самому было очень трудно. В те времена Ю.В.Андропов был лишь заведующим отделом ЦК КПСС. Фигура на партийном небосклоне не знаковая. И Володя Андропов стал работать механиком-наладчиком в конструкторском бюро Тираспольской швейной фабрики. Со своей будущей женой Марией там и познакомился.

На свадьбу приехало много Машиных родственников. Со стороны жениха не было никого. Молодожены сняли квартиру. А когда родилась дочка Евгения, им дали в общежитии комнату. Она имела одно «удобство» - маленькая кухонька, закуток… Мария растила малышку и нежно любила мужа. Он впервые почувствовал, что нужен семье…»

Когда в 1967 году Юрий Владимирович Андропов стал председателем КГБ, Владимир поехал в Москву его навестить. Но очень быстро вернулся. Он любил отца, но отец не отвечал большой взаимностью Точнее – был строг и официален. К тому времени Владимир закончил какие-то курсы механиков-наладчиков, настроился на вуз. Он ни о чем не просил Юрия Владимировича, но тот написал письмо: «В Москве я постеснялся спросить тебя относительно того, готов ли ты к экзаменам для поступления в институт, а ведь это вопрос – не последний. Думаю, что для экзаменов в техникум знаний у тебя хватит… Очень сожалею, что не смог помочь тебе, но ты должен понять, что если я так пишу, значит, по-иному ничего сделать нельзя».

Вот он, личностный, семейный аскетизм андроповского поколения. Может, потому и страна жила? Песню тогда пели: «Раньше думай о Родине, а потом о себе».

«Беспризорное Володино детство, - пишет Семанов,- стало давать о себе знать. Все чаще его здоровье подвергалось опасности рецидивов. И однажды «скорая» увезла Владимира Андропова в Бендеры. Там 4 июня 1975 года он скончался в городской больнице. Ему было 35 лет. Юрий Владимирович послал бывшей жене телеграмму: «Похороны Владимира в Бендерах 5 июня».Мать Володи… в тот момент разводилась с очередным мужем и была занята имущественной тяжбой. Это дело ей показалось важнее проводов сына в последний путь. Юрий Владимирович тоже не смог присутствовать на похоронах своего старшего сына. На кладбище в Бендерах он никогда не приезжал…»

Эта жестокость имела продолжение даже после смерти Андропова. Как только сообщение о кончине Генсека достигло Бендер, его невестка Мария с дочерью вылетела в Москву. Считала, это ее дочерний долг. Но в квартиру на проспекте Кутузова ее… не впустили. У подъезда были люди, которые перехватывали и увозили родственников Андропова в гостиницу. На похоронах Мария пробыла лишь несколько часов.

Суровый век. Суровые порядки.

Сталина Семанов сравнивает с Иваном IV Грозынм и даже с Петром Великим. Никита Хрущев, по его характеристике, истеричный и мятущийся, напоминал императора Павла Петровича. Брежнев своим долголетним правлением и «застоем» похож был на Николая I. А Горбачев имеет совершенно точный прототип в ХХ веке – Алексашку Керенского.

А с кем сравнить Андропова? В нем было что-то и от Алексея Михайловича Тишайшего, и от осторожного реформатора Александра I, и от либерала Александра II, и от консерватора Александра III. Но больше всего, по мнению Семанова, для сравнения с ним подходит Александр Христофорович Бенкендорф. Служака из пушкинской эпохи, известный любому школьнику по хрестоматии русской литературы. И Бенкендорф, и Андропов были «замкнуты и немногословны, публичности чурались и всячески сторонились», держали «в повиновении подданных огромной империи, бдительно наблюдали за любыми проявлениями вольнолюбия и не допускали даже в зародыше открытых народных возмущений… Оба были нерусского происхождения, хотя верой и правдой служили укреплению устоев Государства Российского…»

Может быть, за это народ и воспринимал Юрия Владимировича в целом положительно? Народ ведь не обманешь. Когда при нем стала выпускаться «андроповка» - водка, которая была на полтинник дешевле, чем «Столичная» и «Московская», то благородные сограждане стали расшифровывать слово «водка» так: «Вот Он Добрый Какой Андропов» или «Вот Она, Доброта Коммуниста Андропова».

Интересно, а что о нем напишут и скажут еще через 18-20 лет?..

Автор :    Юрий Дюкарев  

Источник:  Коммуна


  Rambler's Top100

Адрес:    webmaster@russianseattle.com
Copyright © 1999 - 2001 russianseattle.com All rights reserved
Последнее изменение: 10 июня  2002г.