Spinal Neurology and Manual Therapy
(& not only...)

  Вертеброневрология и мануальная терапия
(& не только...)

 
     
     
menu

Коричневый цвет - русская версия
Green Color - English version
 


Клиника восстановления здоровья
Body Rehabilitation Clinic
 

Виды лечения - Treatment Modalities

****** 

Testimonials

****** 


Body Rehabilitation Clinic
(AMTE Site)

 

Treatment Types

****** 


Американский Фонд изучения позвоночной неврологии
Orthopedic Neurology Research Fund
 

Цель Фонда - Fund's Goal

****** 

From Board Directory

****** 

Методические пособия

****** 

Учебные пособия

****** 

Об авторе

****** 

About the Author

****** 

Proceedings. Publications

****** 

Message to Colleagues

****** 


Невропатология и лечение межпозвонкового остеохондроза
Intervertebral Osteochondrosis' Neuropathology and Treatment
 

Как расставаться с хронической болью? (Беседа о восстановлении здоровья)

****** 

Повсеместные боли

****** 

Малоизвестная в США ортопедическая неврология

****** 

Less-known Spinal Neurology

****** 

Развитие отечественной вертеброневрологии

****** 

Нейрохирургия остеохондроза

****** 

Проблема века или вечная проблема?!

****** 

Сомнительные подходы в вертеброневрологии и мануальной терапии

****** 

Отечественные черты мануальной терапии

****** 

Вазодистонии и ишемии

****** 

Радикуло-миелоишемия

****** 

Межпозвонковый остеохондроз в Евразии и Америке

****** 

Полвека остеохондроза

****** 

Бенефиты манипуломании

****** 

Линия отчуждения

****** 

Медицинские сюрпризы

****** 

"Клиническая пропедевтика мануальной терапии" Монография

****** 

Отзыв на монографию

****** 

Своеобразие текущего момента

****** 

В защиту суверенитета вертеброневрологии

****** 

О создателе клинической дисциплины
About the Founder
 

Ближайший взгляд

****** 

От последователей

****** 

Патриарх неврологии

****** 

Феномен Якова Попелянского

****** 

Об Отце и его Деле

****** 

Казань - Сиэтл

****** 

Он опережал время

****** 

Памяти Я. Ю. Попелянского

****** 

In memory of Professor Yakov Popelyanskiy

****** 

Основополагающие первоисточники - Spinal Neurology Textbooks

****** 

Руководство и монографии по неврологии

****** 

Some Articles

****** 

Другие книги профессора Я. Попелянского

****** 

Opinions of World prominent Specialists

****** 

Статья из Неврологического Журнала

****** 

Учителю

****** 

Идеи Проф. Я. Ю. Попелянского в Америке

****** 

Гений и злодейство

****** 

Последнее интервью

****** 

Я люблю Вас живого

****** 

Научная биография

****** 

"Запоздалое открытие"

****** 

Я. Ю. и Политбюро

****** 

Компетенция и некомпетенция

****** 

О Солженицыне

****** 

Антисемитизм глазами невропатолога

****** 

Медицина в США глазами иммигранта-врача

****** 

Я. Ю. и поэзия

****** 

Неопубликованное

****** 

Обнаруженное

****** 


Хобби и отдых
Hobby and Entertainment
 

Обращение

****** 

Дисбаланс

****** 

Бальзам прошлого

****** 

Вне расписания

****** 

Уроки балкарского...

****** 

Брызги шампанского...

****** 

Выплывшее

****** 

Непредвиденное

****** 

О названии

****** 

Нескромная прелесть провинции

****** 

Вокруг "Возвращения"

****** 

Навеянное

****** 

Откровение

****** 

Наблюдаемое

****** 

Лицемерие и ханжество

****** 

Вокруг да около

****** 

Выборы

****** 

Конец света

****** 

Трагическое разочарование

****** 

Обновленное прояснение

****** 

Холодная гражданская война

****** 

Фашизм и прогресс

****** 

 


 

 


 
 

  

Жизнь -- как один миг!

 

Учитель и врач с глазами провидца

Отдавший науке и душу и силы.

Веселый еврейского образа Рыцарь,

Навеки оставивший сердце в России

 

Над любовью не властны года

И обретши покой беспросветный

Ты не будешь забыт никогда

И поэтому станешь бессмертным.

( Л.Шер)

 

Ты был солдатом на войне и в жизни,

Защитником, борцом, первопроходцем

С ранимым сердцем мальчика из гетто.

(М.Подольская)

 

              

 

Путешествие в прошлое – что я помню.

(Галина Попелянская)

 

        Что я помню?  Какие-то отрывки из воспоминаний моего  детства и юности. Это было так давно и в то же время некоторые моменты ясно сохранились в памяти. Моя основная жизнь прошла рядом с моим мужем, моим нежным и добрым другом, любимым человеком, заслонившим все, чем я жила до того , как рядом со мною оказался он, смысл и счастье всей моей жизни. Как-то я услышала по телевизору выступление известного кинорежиссера, который сказал, что горе и трагедия делают человека, особенно потеря близкого человека. Возможно это относится к человеку молодому или средних лет, а для меня потеря Я.Ю. равносильна потери жизни. Я существую. Да, у меня есть дети, внуки, я их люблю, обожаю внуков, стараюсь помогать им всем, чем только могу, волнуюсь о их благополучии и в то же время, это уже не я, это какая-то другая женщина, что-то сломалось у меня внутри, меня лишили, забрали у меня что-то изнутри, что позволяло мне ощущать полноту жизни, воспринимать окружающий меня мир всем сердцем, радоваться всей душой. Говорят, что время лечит. Возможно, но я этого пока не ощущаю. А нужно ли это? Я.Ю. всегда со мною.

 

                                       Дорогой сын!                                                                                                         

        Пусть тебя не коробит от этой тематики. Она - реальность. Ныне у нас светлая полоса. Все относительно здоровы и материально благополучны. В семье согласие и теплота, а Левушка накаляет атмосферу дома до температуры перманентного восторга. На душе тепло.

    Это не может продолжаться долго. Твои родители уже "в возрасте". Неизбежна и другая полоса.

    Мое желание, если я уйду без периода медленного угасания, прими уход как дар судьбы. Без надрыва. Ни внутренне, ни, естественно, для людей - никаких потрясений, страданий.. Этот период не должен сказаться отрицательно на тебе и близких.

    Все ритуальные события - свести до минимума. Никаких поминок.  Все

кончилось хорошо. Твой отец прожил счастливую жизнь, ты со своей стороны способствовал этому максимально. Я бесконечно благодарен за это судьбе и тебе. Все было хорошо, а , значит, и мой конец надо принять просто, со всей свойственной тебе реалистичностью и мудростью.

    Я, видимо, уйду раньше Галочки. Знаю, что не должен тебе говорить что-либо по этому поводу. Я спокоен. И за это заранее  (если бы это было принято), заранее благодарю тебя и Леночку.       

                                                                                                 Казань, 1998г.

  

 

        Это письмо я нашла в последнем дневнике Я.Ю. после его ухода из жизни.

Галочка – это я,  мне 80 лет, у меня есть сын и трое внуков (Левушка – младший).

Леночка – моя невестка, с которой мы всегда хорошо ладим. 

      Эта небольшая семья держит меня в тонусе, насколько это возможно при моей ситуации. Я очень стараюсь быть им полезной, никогда не показываю своего подавленного настроения, а тем более слез. Ведь по существу весь день я дома совсем одна, могу себе позволить подобную слабость, когда никто меня не видит.

 И оживает прошлое, совсем далекое прошлое, о котором, казалось, я давно забыла.

 

          Очень хорошо помню день смерти моей мамы. Мне было 6 лет. Отец мой  - акушер-гинеколог  в те годы работал на сельском участке под Киевом. Жили мы при больнице, в отдельном доме для врачей. Очень хорошо помню, как часто ночью раздавался стук в дверь и торопливый приглушенный голос повторял: "Спасите доктор,помогите доктор, жинка рожает, не як не может!"  Отец быстро вставал, одевался и его увозили куда-то в отдаленную деревню. К утру он возвращался, ложился немного поспать и к началу приема поднимался и убегал в больницу. А на площади перед больницей уже было огромное количество телег, недостатка в пациентах не было. Мама моя   была акушеркой, очень известной в Киеве  и мне кажется, что она и работала в Киеве или часто уезжала в Киев,потому что воспоминания о ней у меня связаны только с Киевом. Я помню, как она вместе с папой уходили в театр, а когда я утром просыпалась, то у меня на спинке кровати висели шоколадные игрушки. Мне очень нравилось, когда они куда-нибудь уходили вечером, а я уже ложилась спать, зная, что утром будет обязательно какой-нибудь сюрприз. Жили мы вместе с дедушкой и бабушкой, родителями моей мамы . У нас была огромная пяти-комнатная квартира в Киеве, у родителей был кабинет гинекологический. Удивительно, но я отчетливо помню всю квартиру, даже помню гостиную с гарнитуром мягкой мебели красного дерева. (Этот гарнитур сопровождал меня еще долгие годы. Его с радостью отправили вслед за нами в Кишинев, затем мы вынуждены были его перевезти в Оренбург, где и благополучно расстались с ним, т.к. возвращались в Москву, не имея своей жил.площади в Москве). Затем нас уплотнили, повидимому, после того, как отец начал работать на сельском участке. Появились соседи и наша квартира стала коммунальной, нам оставили только две смежные комнаты, где  жили дедушка с бабушкой и мой старший брат, который должен был учиться в городе. Мама умерла от брюшного тифа, я отчетливо помню ее, ее последние слова, обращенные к моему папе. Я открыла дверь в спальню и остановилась в дверях. Мама лежала на кровати с закрытыми глазами и что-то говорила тихим прерывающимся голосом папе, который сидел на стуле рядом с кроватью, гладил руку маме и плакал. Никогда раньше я не видела папу плачущим и я тоже заплакала. На полуслове мама умолкла и папа зарыдал.Маме было 38 лет, она оставила моего отца с тремя детьми (12-ти, 6-ти и 2-х лет). Помню похороны, огромное количество народа, ее знали и любили в Киеве. Отец тяжело переживал потерю мамы, он очень любил ее. У нас с сестрой была гувернантка или просто воспитательница, этого я не помню.

 

Она была француженка и после смерти мамы она покинула наш дом. Думаю потому, что отец должен был уехать работать на сельский участок, так что французские слова были нами быстро забыты. Бабушка моя уговорила свою младшую дочь поехать к нам в деревню и помочь моему отцу каким-то образом справиться с детьми. Мы,  достаточно маленькие дети,  привязались к ней и вскоре  стали ее называть мамой. Она была моложе моего отца на 17 лет. И ей было всего 21 год. Они прожили с моим отцом 25 лет, она осталась вдовой в 46 лет и больше не выходила замуж, сколько мы ее об этом ни просили, а претенденты были. Моя сестра , Фира, только в 14 лет узнала, что у нее мама не родная. Мы этого никогда не почувствовали, и ведь у нее с отцом не было общих детей, думаю, что отец втайне боялся, что свой ребенок заслонит ее от нас. Я пошла учиться в сельскую школу, в 1-й класс, а когда я перешла во второй класс, мы переехали в Орловскую область, в г.Болхов. Городок очень зеленый, небольшой, повидимому, все же богатый купеческий когда-то,до революции. Мы занимали весь второй этаж 2-х этажного бывшего купеческого особняка, а на первом этаже было две квартиры. Трудно сказать, насколько эта квартира была большой, потому что я была ребенком, но помню большую , очень светлую кухню, у одной стены которой была лежанка, облицованная белыми кафельными плитами. На этой лежанке почему-то всегда было очень много разных бутылок и  банок с молоком, сметаной и прочими продуктами. Но все это было летом, потому что зимой лежанка была горячей, она отапливалась из коридора. В коридоре была кладовая, а в ней стояла большая кадка (выше моего роста) с квашеной капустой и антоновскими яблоками. Помню кабинет  отца,с огромным письменным столом, за которым мы любили рисовать, когда его не было дома; спальня родителей, наша детская, затем отчетливо помню большую столовую, которая соединялась с другой комнатой,  гостиной, т.к. там стоял рояль, диван, кресла, две стены были сплошные окна и очень много комнатных цветов в горшках на полу и на каких-то подставках . Эти цветы мы должны были поливать  и раз в неделю протирать листья мокрой тряпкой, что нам ,детям, не доставляло удовольствия. Эти две комнаты соединялись высокой,  во всю ширину комнаты, аркой, поэтому мы часто устраивали детские спектакли: натягивали веревку, вешали простыни, это был занавес. Мы, все дети, любили эти спектакли, с упоением готовились к ним, пели , танцевали. Помню, как вечерами мама садилась за рояль, папа становился у рояля и они пели старинные романсы. Мы лежали у себя в детской, но не засыпали и долго слушали, стараясь не пропустить эти прекрасные мгновения. Я и в школе любила участвовать в кружке художественной самодеятельности, пела, танцевала, у меня даже сохранились фото, где нас сфотографировали после "индейского танца". Мы шили эти костюмы сами, нам помогали родители. Но мы старались делать все сами. Со временем эти увлечения прошли, они совпали с переездом в Москву, где жила старшая сестра мамы с семьей, старший брат мамы с семьей.

     Но квартиру в Москве нам не удалось получить и мы поселились под Москвой, ст.Одинцово. На электричке минут 25 с Белорусского вокзала. А в то время электричек не было, паровоз же вез нас 45 минут, правда со всеми остановками. Отец работал в Москве, уезжал утром и приезжал только вечером, старался работать на 2-х ставках, мама не работала,мы с сестрой учились в школе там же , в Одинцове. Мой старший брат все еще жил в Киеве, поступил в институт, я же училась уже в 6-м классе. Разумеется нас обучали игре на фортепиано. Сначала с частной учительницей. А затем в музшколе, в Москве. Два раза в неделю, сразу после школы я забегала домой, хватала папку с нотами и мчалась на вокзал, чтобы ехать в Москву на занятия музыкой, возвращалась вечером. И никто не волновался, что меня могут обидеть, ведь мне было 12 лет. Я еще успевала забегать в булочную в Москве и должна была привести свежий хлеб домой (вероятно в магазинах Одинцова хлеб был другого качества). Когда же мы ехали вместе с мамой., то везли полные сумки продуктов, в "авоськах". Жили мы достаточно скромно, зарплата врача, даже работающего на 2-х ставках, была невысокой. Мама старалась часто печь пироги и печенье, это было дешевле, чем покупать кондитерские изделия в магазине. Иногда , довольно редко, мы с сестрой и с мамой, заходили в кафе "Мороженое" в Столешниковом переулке и мама нас баловала, покупая мороженое и лимонад. Мы важно сидели за столиками и нам это страшно нравилось. Иногда, вместо мороженого мама покупала нам пирожные , тоже в кондитерском магазине в Столешниковом переулке. Считалось, что лучшие пирожные в этом магазине и в буфете Малого театра. Больше всего мы любили пирожные"Эклер" и "Наполеон". Хорошо помню, что "праздник" бывал у нас в дни, когда папа получал зарплату. Он неизменно заходил в гастроном, который был на той улице, где он работал, в районе Чистых прудов , и покупал 200г. сыра, 200 г.любительской или докторской колбасы,  200 г. какой-либо копченой рыбы (семги, белорыбицы, кеты, осетрины). В обычные же дни ни сыра, ни колбасы и других деликатесов в доме, естественно, не было, это было недоступно, но в магазинах все это было. Кроме того, ведь не было холодильников, правда, около дома был погреб (мы ведь жили в пригороде Москвы), довольно глубокий и в нем сохранялся лед, которым запасались зимой.  В метрах 50-ти от дома был пруд, очень чистый и глубокий, в котором мы купались летом, а на поляне около пруда любили играть в лапту и волейбол. А вот в лес почему-то ходили не часто, хотя он тоже был рядом , во всяком случае  не помню отчетливо эти моменты.Через два года маме удалось обменять эту квартиру в Одинцове на две комнаты в коммунальной квартире в Москве. Конечно, это уже не была свободная квартира, пришлось многого лишиться, но мы могли уже учиться в Москве и папе стало значительно удобнее добираться до работы. Брат мой тоже перевелся из Киева в Московский институт, причем «перескочил» со 2-го курса сразу на 4-й,  досдавал какие-то предметы экстерном. Был он очень способным человеком. Блестяще учился и имел отдельную комнату в общежитии, т.к. у нас дома условий для занятий и жизни еще одного человека не было. Часто думаю о судьбе моего старшего брата. Его тоже звали Яшей. Он закончил Московский горный  институт по специальности инженер-электромеханик и сразу после окончания института уехал на Урал (по распределению). Почему такого способного студента не оставили в аспирантуре, почему не оставили работать в Москве? Оказывается и он тоже был патриотом: он должен отработать на шахте, он горный инженер. Была у него одна слабость,  о которой у меня остались свежие воспоминания - он любил поспать. Помню, когда мы жили еще в Болхове, он на лето приезжал из Киева , на каникулы, кроме того, в то время на Украине (да и не только  на Украине) был настоящий голод. Но мы этого не чувствовали: мой отец был акушер-гинеколог, а этим все сказано. Поток женщин-крестьянок был неиссякаем, и все они несли доктору натуральные продукты: куры, гуси, утки, молоко (огромными бутылками-четвертями), масло, сметана и пр., что я уже и не помню. В магазинах, естественно, ничего не было. Помню, что мама сама пекла хлеб, причем в обычной печке, туда помещалось четыре круглые буханки необыкновенно вкусного ржаного хлеба. Особенно нам нравились хрустящие корочки со сливочным маслом, когда хлеб еще не успел остыть. Повидимому были несколько  ограничены возможности с сахаром, т.к. варенье варилось на меду, чай с медом и всюду для сладости употреблялся мед. После отъезда из Болхова я много лет не могла употреблять мед, до такой степени он мне надоел.. Но зато, когда приезжал брат, он наслаждался полностью дарами природы. Сады, которые примыкали к каждому дому , были полны фруктов и ягод (яблоки, груши, сливы, вишни, малина) и никогда никто не ухаживал за садом, это я хорошо помню, все росло и плодоносило , а мы любили лазить на деревья и срывать еще зеленые незрелые яблоки. Заборов между садами не было, можно было пройти в любом направлении не по улице, а садами. В городе, естественно, был городской парк, где был кинотеатр, эстрада, где играл духовой оркестр и местные жители прохаживались по аллеям. Часто родители брали меня в кино, а оно начиналось,как правило, в восемь вечера. А т.к. в то время кино демонстрировалось только отдельными частями, то длился этот процесс чуть ли не три часа и домой приходилось возвращаться поздно. Я шла полусонная домой и думала:"Как хорошо бы  смотреть фильм дома, да еще лежа на диване или сидя в кресле, да, это только мечта, такого, к сожалению, не может быть никогда!" А ведь исполнилась моя мечта, мы часто с Я.Ю. вспоминали об этом, когда я ложилась вечером спать и включала телевизор.

    Совсем отвлеклась от основной темы. Так вот, как-то, возвращаясь из кинотеатра, мои родители обнаружили, что забыли ключи от квартиры. Дома оставались моя младшая сестра Фира и брат. Мы позвонили, мы стучали(правда входная дверь была на первом этаже и от нее вверх шла лестница на второй этаж), мы снова звонили, кричали, но ведь квартира была на втором этаже, все безрезультатно. Пришлось позвонить к соседям на первом этаже, взять топор и еще что-то, взломать дверь. Мы вошли, проснулась Фира, а мой дорогой братик спокойно спал. Утром, когда у него спросили, каким образом мы вошли в квартиру,он уверенно ответил , что открыл нам дверь. Никакие доводы его не убедили в том, что мы взломали дверь, пока он не увидел взломанную дверь. Почему я пишу об этом так подробно? Потому что именно этот сон был косвенной причиной его гибели. Не помню точно, в каком году вышел указ  правительства об опозданиях на работу , где-то за год или два до войны. В случае опоздания на 20 минут человека увольняли с работы, ну, а до 20 минут какие-то административные меры применялись. Когда мой брат уехал на Урал, он получил квартиру (или комнату- не знаю), жил один, а т.к. утром проснуться ему было трудно, то он просил телефонистку, чтобы она ему звонила утром по телефону до тех пор, пока он возьмет трубку. Началась война, он получил бронь, освобождающую его от армии, т.к. его предприятие приравнивалось к оборонной промышленности, но телефонистка в один из первых дней войны не смогла утром до него дозвониться (он выматывался за день)и его вынуждены были уволить с работы, несмотря на то, что он нужен был позарез. Мы вдруг получили от него письмо в июле 1941 года из под Смоленска  (а мы были уверены, что он на Урале, в безопасности) в разгар ожесточенных боев. Он был в танковых частях и больше мы о нем никогда ничего не узнали, человека не стало, мы писали в разные организации. Но неизменно получали ответ:"Среди убитых, раненых и пропавших без вести не числится". А где же? Как это можно себе представить? Никто и никогда нам не ответил на этот вопрос. Часто мы задавались вопросом, не попал ли он в какой-нибудь инвалидный дом и не хочет нам сообщить? Исчез человек, как это могло случиться? Правда, в той каше, которая была под Смоленском, многое исчезло навсегда.

   

   Как только мы переехали в Москву, я должна была идти в 9-й класс, в новую школу. Очень волновалась, я всегда была очень скромной и немногословной девочкой, но довольно симпатичной. У меня были прекрасные волосы, толстые косы, хорошая фигура, я не была худой, но и не была полной. В начале лета я заболела дизентерией, очень тяжело болела, а когда я выздоровела, то не смогла сделать ни одного шага, сразу падала от слабости. Меня начали спешно "поправлять". Как только я смогла нормально передвигаться, мама, я и сестра уехали на Украину, т.к. дачи у нас не было, а подмосковные дачи были очень дороги, дешевле было уехать в деревню на Украину, там было много овощей и фруктов, можно было отдохнуть и подправить здоровье по более доступной цене..

   Жили мы в простой крестьянской хате-мазанке, но очень чистой и опрятной. Каждое утро мы с сестрой обязаны были пить парное молоко (у хозяйки была корова), затем пить сырые яйца (якобы для восстановления крови или что-то в этом духе). Эти две процедуры были мне неприятны до отвращения, но я должна была повиноваться. Собственно и обедать мне тоже не хотелось. Не было аппетита, но здесь

были приняты особые меры: мне ставили рюмку вина "Кагор", я обязана была ее выпить перед обедом. Считалось, что оно «медицинское» и способствует появлению аппетита. К началу учебного года мы вернулись в Москву. Последние два года учебы в школе я вспоминаю всегда с большой теплотой. Прекрасные интересные преподаватели, хороший класс, сравнительно небольшой (29 чел.), дружный. Я как-то сразу вошла в коллектив, у меня появилась подруга, с которой мы много лет продолжали дружить, но пошли учиться в разные институты, технические.

       Это было в 1940 году, а в 1941 году началась война, которая разбила все наши мечты, перевернула всю нашу жизнь. Отчетливо помню этот день.

     Прекрасный солнечный летний день, ко мне утром пришла моя подруга, мы собирались поехать небольшой компанией бывших наших одноклассников за город, где жила наша бывшая классная руководительница. Еще в годы нашей учебы в школе, у нас была традиция: один раз в зимние каникулы мы всем классом отправлялись в гости к нашей классной, она была преподавательницей русского и литературы. Думаю, что ей в то время было за 50 лет или около того. Мы покупали торт или два (в зависимости от количества народа), бутылку вина (одну) и на электричке отправлялись к ней в гости. Там нас ожидали санки, лыжи, разные теплые вещи полуспортивного вида, кто-то привозил с собой спортивную одежду, не у всех она была. Мы всей гурьбой шли на горки, катались на санках, кувыркались в снегу , уставшие и промокшие мы возвращались в дом учительницы, развешивали на печке промокшую одежду, нас ждал скромный обед, который мы уничтожали с большим аппетитом, ну, а вино мы , естественно, тоже наливали в рюмки, но это был чисто символический ритуал (никакого сравнения с теперешней молодежью). Довольные и радостные вечером мы возвращались домой Это было в далекое   м  и р н о е   время.. А в тот день, 22 июня 1941 г.в 12 часов дня мы узнали по радио, что началась война. Резко изменились улицы, они как-то посерели. Появились толпы мужчин в телогрейках, идущих на призывные пункты. По радио все время исполнялись военные песни и главным образом "Если завтра война", последние известия были трагическими. Были сразу мобилизованы сандружинницы, это девочки, которые закончили курсы медсестер, учась при этом в школе (8, 9, классы), насмотрелись разных патриотических фильмов. Таким образом мобилизовали мою двоюродную сестру. Тогда ее мама (моя тетя) сказала, что пойдет вместе с ней и будет няней в госпитале и одновременно присматривать за своей дочерью.Они прошли вместе всю войну, вошли в Германию, им повезло, что они были все время в госпитале и все время вместе. А отец ее и муж моей тети погиб в 1943г.

   Мой отец был сразу мобилизован в ополчение, т.е. каждый день приходил ночевать домой. Мы же с сестрой и мамой уехали в Виноградово, в 60км. от Москвы, там жил и работал старший брат моего отца. Он был хирургом и пока его еще не мобилизовали, ему было в то время 50 лет. Мы иногда летом отдыхали у них в прежние годы, т.к. они жили в прекрасном месте при больнице, у дома был огромный фруктовый сад, ухоженный, плодоносящий. В доме большая открытая веранда, на которой мы проводили все время, там были еще дети нашего возраста. Тогда нам было там весело и тепло. Но теперь - это уже не был отдых, просто нас отправил отец подальше от города, от одного вида которого было страшно: темный, неуютный, полный военных, танков, все время колонны военных, отправляемых на фронт.

   Отлично помню день 22 июля 1941года, через месяц  с начала войны. Я приехала накануне в Москву из Виноградова, мне нужно было по каким-то делам в институт, мама и сестра остались в Виноградове. Вечером пришел усталый папа, но было так тепло и уютно дома с ним вдвоем., мы долго говорили с ним обо всем, ведь так редко мне выпадала такая возможность, очень много он всегда работал. Проснувшись утром, я удивилась, что папа собирает вещи в рюкзак. Было довольно рано. Я спросила, куда он собирается и он мне сказал, что получил повестку из военкомата явиться с вещами. Сна как не бывало, я вскочила, быстро оделась и мы вместе пошли на призывной пункт. Там я узнала, что его мобилизуют и возможно в тот же день отправят к месту назначения. Домой его больше не отпустили. Я металась между домом и призывным пунктом, сообщить маме я не имела никакой возможности. Только вечером папе сообщили, что их будут отправлять с Савеловского вокзала. А место назначения, естественно, не сообщили. Я старалась все время не выпускать отца из поля зрения, а народу было страшно много: отъезжающие и провожающие в неизвестность.

    Мы сидели в вагоне вдвоем с папой в купе, поезд был нормальный, не товарный, да и в вагоне  много свободных мест. Около 10 часов вечера по радио сообщили, что поезд срочно отправляется, т.к. началась воздушная тревога. До этого дня тоже было несколько воздушных тревог, но никаких самолетов так и не было, поэтому я вышла из здания вокзала и пошла пешком домой ( весь транспорт стоял из-за воздушной тревоги), идти было очень далеко, но я думала, что закончится тревога и меня нагонит какой-нибудь трамвай.

Настроение у меня было подавленное, слезы все время текли из глаз, я не обращала внимания ни на что и ни на кого. Вдруг меня кто-то схватил за руку и закричал:"Девушка, немедленно спускайтесь в бомбоубежище, сюда, сюда, я провожу вас". Я вначале стала сопротивляться, объясняя, что мне надо домой, все равно это ложная тревога. Но на меня закричали, что я сошла с ума, разве я не слышу, как стреляют зенитки?. Я спустилась в бомбоубежище, расположенное в каком-то подвале многоэтажного дома . Оно было переполнено людьми, и конечно, сесть негде было и не на что. В общем я простояла в нем до 4-х часов утра. Все время мы слышали , как стреляют зенитки, расположенные  на крыше этого дома тоже. Дежурившие какие-то военные выходили и снова заходили, сообщили, что Москву бомбят, видны взрывы, пожары и пр.  После отбоя воздушной тревоги мы все вышли и пошли по своим домам, транспорт еще не ходил, было раннее солнечное летнее утро. Тишина и покой, казалось, что и войны нет никакой. Я добиралась домой часа полтора, устала страшно. На всем моем пути мне не встретился ни один разрушенный дом и никаких следов бомбежки на моем пути не оказалось. Я пришла домой, быстро умылась, открыла окно и легла спать. Жили мы на первом этаже, но он был довольно высокий, надо было вытянуть руку вверх, чтобы достать до подоконника окна . Часов в 9-10 утра приехали мама с сестрой Фирой. Они ничего не знали об отъезде папы, но весь воздушный бой над Москвой они видели с расстояния в 60 км. У них было такое впечатление, что от Москвы ничего не осталось. Поэтому с первым поездом они поехали в Москву. Только подойдя к дому, они увидели открытое окно и немного успокоились. С папой они так и не попрощались, а он уехал из дома  и вернулся только через 5 долгих лет ( 4 года войны и год после войны его не отпускали и все время агитировали, чтобы он остался в армии). Отец был гинеколог-акушер, но мобилизовали его как хирурга, причем всю войну он не был в госпиталях, а все время шел с действующими войсками , оперируя тут же в палатках, так называемый медсанбат. Отец рассказывал, как оперируя до изнеможения, он уходил на несколько часов поспать, а когда возвращался на месте операционной палатки частенько была воронка от бомбы. Но какой-то ангел-хранитель заботился о нем, за всю войну он не был ранен, правда, в первые месяцы пребывания на фронте попал в плен. Это были страшные дни, особенно для офицера-еврея. Но мой такой мирный , штатский папочка сумел убежать. Мы несколько месяцев не получали от него писем и страшно волновались, а когда получили письмо, то военная цензура замазала слова в письме о плене, но нам кое-что удалось отмыть одеколоном и водкой. Подробно же об этом мы узнали только после его возвращения домой после войны. Мне кажется,  что я запомнила его рассказ на всю жизнь.

     Это было в первые месяцы войны, когда наши войска отступали по всему фронту. Воинская часть, в которой был мой отец, попала в окружение и , естественно, каждый должен был выбираться сам,  как сможет. Группа врачей, в которой был и мой отец, пошла отдельно. Они попали под обстрел и решили спрятаться в воронке от бомбы. и вдруг один из врачей сказал отцу, что он должен отделиться от них и идти сам, т.к. он еврей, а этим все сказано, они не хотят оказаться вместе с ним в случае их пленения.. Но пока они решали судьбу моего отца, воронку окружили немцы и всех взяли в плен. Колонну пленных долго вели по каким-то дорогам,.  к вечеру зашли в деревню и загнали всех в пустующую церковь. Конечно, все свалились на землю в изнеможении и через некоторое время дверь открылась , зашли немцы и скомандовали: "Коммунисты и евреи,выходи вперед!" Конечно, это было сказано по-немецки. Мой отец поднялся и хотел выйти, но рядом стоявший солдат сказал ему:"Не торопись, друг, подожди" и в это время раздались выстрелы, разрывы бомб и немцы быстро ушли, закрыв дверь. До утра пленные оставались в церкви, утром их снова построили и повели куда-то, в неизвестном направлении. Мой отец понял, что в следующей деревне его обязательно расстреляют, значит надо попробовать бежать. Удастся - хорошо, не удастся - все равно расстреляют. Их колонна шла вдоль леса , когда конвоир прошел вперед, мой отец наклонился и юркнул в лес. Никто ничего не заметил и отец бросился бежать. Он старался идти лесом, но где он, куда ему следует идти он не знал. Обессиленный и голодный он зашел в деревню и постучал в крайний дом. Его впустила женщина, тут же накормила  и сказала ему : "Сразу видно, что ты не из простых, поэтому сними очки (они у отца были в золотой оправе), старайся меньше открывать рот, т.к.во рту у тебя  видны сбоку два золотых зуба, если будут спрашивать , показывай вот так ( и она сделала двумя пальцами левой и правой руки как бы решетку), мол из тюрьмы , и снимай всю свою одежду, я ее сожгу, а возьми наше, деревенское". Эта женщина , конечно, спасла моего отца. Ему было 48 лет, он зарос полуседой бородой и имел вполне вид заключенного или преступника. Она дала ему также полурваную телогрейку, начиналась осень, а сколько ему еще предстояло идти, никто не знал. Он заходил в деревни, где были немцы, точно следовал указаниям незнакомой и оказавшейся спасительницей женщины и таким образом вечером дошел до Болхова, где когда-то работал . В городе были немцы, но отец был так измучен и голоден, что решил все-таки постучать в дом  завхоза больницы, не зная, чем закончится эта встреча Завхоз его сразу узнал, накормил, но сказал, что не может его оставить у себя ни на один час. Единственное, что он может, подвезти его на лошади несколько километров, чтобы дать ему немного передохнуть  Это была еще одна так нужная и необходимая моему отцу помощь.  Через несколько дней он перешел линию фронта и его, естественно, сразу же арестовали. Еврей, был в плену, остался жить, определенно у него какое-то задание от немцев. Не верили ни одному слову. Проверяли месяца два, а затем отпустили и назначили снова в медсанбат, с которым он прошел всю войну и вошел в Германию. Но последний год войны он уже не был хирургом, понадобилась его основная специальность и его сделали главным гинекологом армии. Чувcтвовалось окончание войны и женщины-воины стремились вернуться домой, а для этого надо было стать беременной. Отец рассказывал, что домой, в Россию отправлял целые эшелоны беременных женщин.

      Но все это было , когда папа попал на фронт. А после того, как я его одна проводила на фронт, мама и сестра вернулись в Москву и мы больше не поехали в Виноградово. Но этот день 22 июля 1941 г. был первым днем бомбежки Москвы. Начиная с этого дня, налеты немецкой авиации были ежедневными, пунктуально в 10 вечера объявляли воздушную тревогу и до 4-5-ти часов утра немцы бомбили Москву. У нас у каждого был небольшой чемоданчик с документами и вещами первой необходимости на случай, если в дом попадет бомба. Мы шли в бомбоубежище, в метро. На платформе стояли  вагоны, куда пускали женщин с маленькими детьми, мы же шли вглубь туннеля, стелили на шпалы что у нас было с собой (маленький коврик и маленькая подушечка, т.к. предстояло провести всю ночь  в убежище, надо было спать). В метро были слышны разрывы снарядов, но очень глухо и отдаленно. Недели через две-три мы получили письмо от папы, в котором он настаивал, чтобы мы уехали из Москвы, хотя бы ради его спокойствия.

   В Бузулук, Оренбургской области, были эвакуированы, вернее бежали из Киева мои две тетки с дочерьми, мужья их были на фронте. Они предлагали нам приехать в этот же город. В середине августа мама, я и Фира, а также дети маминой сестры (девочка и мальчик) выехали из Москвы. Сестра мамы, как член партии не имела права оставить свой пост и поэтому своих детей отправила с нами. Посадка в вагон ,несмотря на то, что у нас были нумерованные билеты, представляла из себя битву за места в вагоне. Вещи бросали через открытые окна, люди влезали в вагон через окна, крики, шум, ругань, конечно, вагон был набит до отказа, как мы спали, как ехали уже не помню. Помню, как меня поразило зрелище пирога с морковью  на одной станции, до этого я не предполагала, что бывают пироги с такой начинкой. Пирог был огромный , люди с поезда бежали на перрон и приносили  большие куски пирога. Тесто было темное, повидимому не из белой муки. Как часто потом я вспоминала этот пирог и как мечтала о нем, как о несбыточном лакомстве. Интересно, прошло столько лет, а это зрелище, перрон небольшого вокзала, и столы с пирогами, огромными пирогами с яркооранжевой морковкой, отпечатался в моем мозгу яркой , незабываемой картиной.

       Бузулук, небольшой провинциальный городок Оренбургской области, довольно зеленый, особенно в той части города, где мы снимали квартиру. Собственно, это был одноэтажный дом, с тремя окнами, выходящими на улицу, типичный дом сельской местности, но это была окраина Бузулука. В доме была кухня, одна большая комната и две крохотные, которые мы называли каютами. В одной каюте жила хозяйка дома, ее муж был на фронте, в другой каюте во всю длину и ширину комнаты были установлены доски на уровне обычной кровати, т.к там спали шесть человек, они из двери прямо ныряли на эти нары. Там спали мои две тетки со своими детьми. В большой комнате стояла одна кровать, на которой спала еще моя одна тетка со своей дочерью, а на полу в этой комнате спали мы с сестрой Фирой и мамой. Итого 11 человек. Колхоз "Напрасный труд". Рядом в доме жили 14 человек, бежавших из Харькова,тоже все родственники. Они назвали свое сообщество  колхоз "Химик", ибо тесно там было невероятно и душно.

    Жили на то, что продавали вещи, в основном наши, т.к. мы, уезжая, все-таки успели захватить все самое необходимое , даже излишки какие-то. А тетки, бежавшие из Киева, убежали фактически в том, что было на них, а ведь это было лето. Какие-то мелочи летние, то, что в попыхах смогли схватить. Почему я так подробно пишу обо всем этом?  Пытаюсь проверить, насколько я помню ту обстановку, то настроение, свое отношение ко всему происходящему. Мне ведь не было еще 18-ти лет и восприятие всего происходящего мною не было трагическим. А между тем перестали приходить письма от моего отца, брата, тетки тоже не получали писем от своих мужей, ушедших в первые же дни на фронт. Надо было жить, а значит надо было работать, а устроиться на работу практически было невозможно. Город заполнили толпы эвакуированных со всей Украины, Белоруссии, Западных областей. Кроме того, в городе формировалась польская армия, затем через несколько месяцев начали прибывать чехи, которые были сосланы в Сибирь после оккупирования Россией Западной Украины. Теперь их возвращали и также формировали чешскую армию. А также переформирование летных частей советской армии, огромное количество летчиков.

     Глубокой осенью пришло письмо от папы, несколько месяцев мы не знали ничего о нем и, естественно, предполагали самое худшее. В письме было много зачеркнуто военной цензурой, но мы с помощью водки кое-что отмыли и смогли прочитать, что отец попал в плен, бежал, а потом его долго проверяли,  и письмо это уже было снова с фронта, из действующей армии. Жить было очень трудно, мама все время продавала вещи, которые мы смогли с собой захватить, все было очень дорого. Весной меня мобилизовали на разгрузку угля в железнодорожное депо. Труд невероятно тяжелый, особенно для молодой девушки городского типа. Я пустую лопату не могла поднять, а ее надо было еще наполнить углем и сбросить в вагонетку. Или же надо было разгружать товарный вагон с углем (60тонн), обычно норма была на двоих. Работали по 10 часов, затем душ и еле-еле плелась домой. Через сутки - работа в ночь и т.д. У меня брови и ресницы не отмывались, стали черными, так въедалась угольная пыль.

     Тяжелый год, даже не хочется вспоминать. Неутешительные известия по радио, невозможность устроиться на работу, трудно материально. В одно из посещений бани мы остались без обуви: пока мы мылись, взломали шкафчик с одеждой и унесли всю нашу обувь. А это была глубокая осень, украли туфли вместе с ботами, для нас это был огромный удар, т.к. купить что-либо такого же типа можно было только на рынке, но цены были недоступные. У мамы был аттестат на 800 руб.(папа был майором медицинской службы). А пара обуви на рынке стоила порядка 1000 руб. А с нами жили три тетки с детьми, которые не имели никаких аттестатов, т.е никаких доходов.  Мама продавала вещи на рынке, но пришел такой момент, что и продавать-то нечего было. Тогда мама решила продать свое каракулевое манто, которое она не одевала, а ходила в стареньком зимнем пальто, берегла на черный день. Манто удалось продать на рынке за пуд муки (16 кг. муки, это было невероятное счастье), повезло, что молодая крестьянская девушка, надев его на себя,. уже не хотела его снять , а ее матери пришлось расстаться с пудом муки. Но какой это был торг! 

     Карточки отоваривались плохо, а на рынке - цены астрономические. Весной 1942г. моя тетка, старшая сестра мамы (она бежала из Москвы 16 октября, здесь же были ее дети и теперь жила с нами ) списалась с Казанским мехкомбинатом и уехала с сыном в Казань. До 1937 г. она была директором крупнейшей московской меховой фабрики и у нее остались кое-какие связи. Летом она вызвала нас(свою дочь и меня) в Казань, чтобы мы могли продолжать учебу в институте. Я поступила на 2-й курс Авиационного института,

а моя сестра -  в юридический институт. Город мне не понравился., но я старалась хорошо учиться, чтобы получать повышенную стипендию и рабочую карточку. Год этот был заполнен полностью учебой, жили мы все вместе : моя тетя с сыном и дочерью и я. У нас была комната и за перегородкой что-то на подобие кухни: там стояли керосинки, вода (кажется был водопровод и раковина. Посреди комнаты печка-буржуйка, т.к. центральное отопление не работало (дом был пятиэтажный и мы жили на втором этаже), и четыре железные кровати. Конечно, стол и стулья, и какой-то шкаф, в котором  была наша одежда. Уюта не было, но никто не придавал этому значение, главное - известия с фронта, А они были совсем неутешительные. Летом нас-студентов отправили в деревню на с/х работы. Жара, изнурительный труд, питание скудное, но все принималось как должное: никто не роптал и не жаловался. К тому же я потеряла свои продуктовые карточки на целый месяц. Мы дружили втроем: я и еще две девочки, одна казанская,  другая тоже эвакуированная. И эти две подружки меня кормили целый месяц в столовой института (две порции делили на троих), такое не забывается.

   Я вернулась в Москву в июле 1943 года (представители Энергетического института, в котором я закончила первый курс до войны, разъезжали по всей стране в поиске своих бывших студентов и оформляли им пропуск в Москву, без которого не впускали в Москву, не продавали билеты на поезда). 

 Мама и сестра Фира еще оставались в Бузулуке, но тоже должны были вернуться ,т.к. Москву уже не бомбили, наши войска постепенно теснили немцев от Москвы к границе, но было еще впереди два года войны.

     Готовлюсь к экзаменам (конец августа м-ца) , надо сдать два предмета, чтобы не потерять еще один год и поступить на третий курс.  Мне понадобился иод и я побежала в аптеку . Когда я выскочила из аптеки, то сразу попала в объятия какого-то военного, чуть не сбив его с ног.

  -   Привет, добрый день, ты меня не узнаешь?

-   О, конечно, узнала. Ты - Яша Попелянский. Откуда ты? Какими судьбами? Ты разве не на фронте?

-   Я только сегодня приехал, за новым назначением, буду, вероятно, несколько дней в Москве. Хочу походить по театрам, повидаться со знакомыми и друзьями, кого смогу застать дома

-   Пойдем к нам, поговорим. Расскажи о себе

-      - Я был у вас дома и мне Маша (наша бывшая домработница, которая все время жила у нас) сказала, что ты пошла в аптеку и я решил тебя встретить, чтобы ты не исчезла куда-нибудь.

    Мы долго беседовали за чашкой чая. Именно в тот день у меня было даже что-то к чаю, т.к. мне папа прислал с фронта продовольственную посылку. Да, такое тоже бывало.

Военврачам выдавали кое-какие продукты сухим пайком и мой папочка экономил, зная, что я только приехала в Москву и у меня нет ни денег , ни продуктовых карточек. А для рынка нужны были огромные деньги. Помню, как Маша меня угощала вместо хлеба самодельными лепешками, которые она пекла из остатков муки, которую она с другими такими же бедолагами сметали c полов мельницы. Мука, естественно, была наполовину с песком, который хрустел на зубах. Да и лепешки были какого-то серо-черного цвета.

     Я рассказала Яше о своей жизни в эвакуации, а он - о том, как они попали в окружение, как все самолеты улетели, а он с санитаром,  санитарной машиной и еще какими-то обслуживающими аэродром солдатами попали в окружение, чудом выбрались, а теперь он должен получить новое назначение, т.к. от истребительного полка ничего не осталось.

    Яша ушел, а в 6 часов вечера пришел и принес билеты во МХАТ. Как я обрадовалась, за два года я даже забыла, что такое чудо еще есть на свете. Да, а что же мне одеть? Все мои "наряды" пришли в негодность. Я стала судорожно соображать, что же делать?. А Яша говорит:"Так ты же одета, все нормально!". "Нет, - говорю,- мы ведь должны идти в театр, надо что-то понаряднее".

    Я нашла белые шелковые носочки (заштопанные, но к счастью не на видном месте) и белые матерчатые босоножки, которые каждый день смазывала жидким зубным порошком.

-   Отлично, а ты говоришь, что у тебя нечего одеть".

  Затем я достала свое комбинированное шерстяное платье (синее с бежевым), правда, оно было не по сезону ( август месяц, лето), но зато с короткими рукавами, достачно ветхое, но другого ничего не было.

     Итак, мы - в театре. Настроение превосходное, в антракте мой кавалер достает из кармана гимнастерки плитки шоколада "Кола", которым обычно подпитывали летчиков, и угощает меня. Совсем как в мирное, давно забытое время. Кстати, когда мы прогуливались в фойе театра, вдруг я услышала, как две женщины, сидящие у стены в креслах, сказали друг другу:"Какая красивая пара!". Мы с Яшей посмотрели друг на друга и рассмеялись. У нас и в мыслях не было ничего подобного, мы были просто добрые знакомые.

-        На следующий день Яша снова пришел днем и пригласил меня в кино. Я не отказалась, хотя мне надо было заниматься. Затем был снова театр. Потом музей, потом парк и так прошло пять дней и на шестой день он вдруг не пришел, и я  не находила себе места. Что-то произошло, почему он ничего не сказал и уехал? Но вот в 10 часов вечера он пришел,оказывается он был у родственников, которые жили под Москвой в 60 км, а поезда оттуда редкие. Мы обрадовались встрече и как-то засмущались, что-то появилось необычное в наших отношениях, в нашей встрече.

   Вдруг Яша начал мне рассказывать о Вите Бернасовской, с которой учился в школе, любовь к которой пронес через все студенческие годы. Любовь была безответная, она вышла замуж сразу же после окончания школы, но он не мог ее забыть. И вот только после встречи со мной, он вдруг почувствовал, что ни разу не вспомнил о ней, он освободился, полностью освободился от этого всепоглощающего чувства, он считал своим долгом рассказать мне об этом, он очень обрадовался и  специально поехал к родственникам, чтобы проверить себя, убедился, что только я весь день занимала его мысли, он понял, что полюбил меня: «Пожалуйста, сыграй мне «Лунную сонату» Бетховена или 7-й вальс Шопена».

   Прошло почти три года после окончания музшколы, но я как только вернулась из эвакуации понемногу каждый день «музицировала». В то время еще не было ни телевизора, ни магнитофона, и за годы эвакуации я очень соскучилась по игре на пианино, поэтому я тут же села за пианино и очень старательно играла то, что просил Яша. Конечно, я описываю все очень сухо, на самом деле все было очень волнительно и неожиданно.

  Яша мне много рассказывал о своем детстве, юности, армии.

Родился Яша в местечке Самгородок, Казатинского уезда. У отца был небольшой мануфактурный магазин, который позволял им жить сравнительно безбедно. Когда Яше было несколько месяцев, во время погрома петлюровцы (или возможно,буденновцы)убили отца на глазах у забившихся под кровати детей и ранили мать. В памяти старшего брата Марка, которому было в то время 7 лет, остался отец, лежащий на боку, как спящий, с зажатыми коленями руками.  Яшу же бандит хотел проткнуть штыком, но украинская женщина выхватила ребенка и убежала с ним. Так был спасен Яша. У него было три брата и две сестры. Шестеро детей остались на руках матери, не имеющей профессии и в бедном местечке, где не было никакой работы. С огромной любовью Яша говорил о матери, которая невероятными усилиями смогла вырастить всех детей. Она бралась за любую работу: куда-то ездила, что-то покупала, перепродавала. Старшему сыну было 15 лет, младшему – несколько месяцев. Яшу нянчили сестрички, а старшие мальчики пытались работать в магазине. Но вскоре их «раскулачили», отобрали этот жалкий магазинчик и выселили из дома на улицу. Старший брат вскоре уехал в Палестину, остальных детей кое-как мать распределила по родственникам.

Время шло, дети подрастали, старшие братья уехали «искать счастья» в Москву, старшая сестра вышла замуж и переехала в Винницу, куда вскоре переехал и Яша вместе с мамой и младшей сестрой.

   Детство Яши было не легким, в 12 лет он решил немного подработать, помочь маме и летом нанялся на с/х работы. Работа была очень тяжелая, уборка картофеля, ему приходилось носить по два полных ведра картофеля с поля в специальное хранилище. Я.Ю.считал, что в результате этой непосильной работы он заработал себе плоскостопие, которое осложняло его жизнь: он не мог много ходить, долго стоять.

В 12 лет Яша начал писать дневник. Сначала на еврейском языке (идиш), ведь это был его родной язык, он несколько лет учился в хедере, причем его мама платила ребе какие-то гроши, чтобы он не бил Яшу линейкой (обычное наказание учеников хедера), ведь у него нет отца, его надо жалеть.

 Когда Яша пошел в украинскую школу, надо было осваивать украинский язык и дневник уже Яша начал писать на украинском языке. Но вот он переехал в Винницу, пошел в школу и пришлось осваивать русский язык. Обстановка в новой школе была абсолютно другая, чем в прежней, украинской. Ученики его класса ему очень понравились, его душа, сердце готовы были их всех полюбить. Он сразу же понял, как он отстал от всех, он почти ничего не читал из того, что читали его соученики. Со своей стороны и мальчики и девочки  очень тепло его приняли и старались ему всячески помогать. Над ним взяли шефство три девочки, которые трогательно ему помогали во всем: помогали книгами, старались помогать в учебе и вскоре они стали большими друзьями. Одна из этих девочек особенно его привлекала, Вита Бернасовская, привязанность к которой он сохранил на много лет, до нашего знакомства.

 

       Мы опомнились, когда ему надо было срочно убегать, чтобы не опоздать на последний поезд метро ( Яша жил у своего старшего брата, который после ранения был мобилизован в милицию, жена его с ребенком тоже вернулась из эвакуации) .

 На следующий день я его провожала на Белорусском  вокзале, он уезжал на фронт. На этот раз в бомбардировочную авиацию. Провожание - это маленькая пытка. Весь перрон стонет, рыдает, никто не знает, увидятся ли они снова.

     Через несколько дней я получила первое письмо от Яши. А затем получала письма каждый день или через день. Письма полные любви и признания в любви.  Но была война и два любимых человека (отец и Яша) подвергались опасности ежеминутно.О моем старшем брате уже два года не было никаких известий. Мы писали всюду – но безрезультатно. В августе мама и Фира вернулись в Москву из эвакуации, стало как-то легче, мы были вместе. Мама искала работу, сестра пошла в школу, а я - в институт (МАИ).

     1 октября, мой день рождения. Мне 20 лет. Начало занятий в институте, я тороплюсь. Ведь это первый день в новом институте. Новое окружение, новые педагоги. И вдруг - звонок в дверь.  Неожиданно, без предупреждения приехал Яша, их аэродром располагался где-то в Смоленской области. Ему пришлось добираться сначала на подводе, затем на паровозе, затем в товарном вагоне и наконец - в кабине грузовой машины. Естественно, свой чемодан он бросил в кузов, а сам сел в кабину (пока в кузове не было ни одного человека). По дороге, по мере приближения к Москве шофер сажал много разной публики в кузов и поэтому в Москве, когда военврач, привыкший к фронтовой обстановке, заглянул в кузов, то чемодана не обнаружил, кому-то повезло: там были кое-какие вкусности, ведь он ехал на день рождения, зная, что в нашем доме о подобных вкусностях давно забыли (об этом он рассказал нам позже).

  - Я приехал проводить тебя в институт и отметить твою двадцатую годовщину,- сказал Яша, как только вошел в комнату.  Он проводил меня в институт, а сам отправился в Тушино, на аэродром, где служил в первые дни войны.  После занятий, когда я вышла из института, то сразу же увидела Я.Ю., он сидел на каком-то столбике и что-то писал на небольшом листке бумаги (в течение всей жизни Я.Ю. любил писать на небольших листочках бумаги, дефицит бумаги во время войны заставлял экономить ее). Увидев меня, он сразу бросился ко мне. Мы очень скромно поздоровались, кругом были студенты и в то наше далекое время не было принято

прилюдно целоваться. Помню, что это было несколько счастливых дней, совершенно необычных дней, выпавших на мою долю в такое тяжелое военное время.. Да, забыла сказать, что в Тушино Я.Ю. ездил, чтобы достать несколько плиток шоколада (там у него остались старые связи), ведь у него украли чемодан и он явился ко мне в день рождения с пустыми руками. Но для меня его приезд был самым лучшим подарком.

 Снова проводы на вокзале, мучительные, тяжелые.. Остались мы опять втроем: мама, Фира и я.  С трудом, но устроилась мама на работу на фабрику-прачечную, выдавала чистое белье. Каждый день ждали писем от двух фронтовиков. Я.Ю. писал очень часто, почти ежедневно, иногда через день-два. Папа тоже писал сравнительно часто , во всяком случае регулярно старался нам сообщать о себе.  О брате, конечно, ничего не было известно.

    В 1944 г,. когда Я.Ю. находился под Ленинградом, он заболел брюшным тифом. После выздоровления ему дали отпуск на несколько дней и он приехал к нам в Москву. Непривычно было видеть его с бритой головой, худого и бледного. Мне трудно вспомнить, сколько дней продолжалось его пребывание в Москве, но  это было прекрасное , счастливое опять-таки время. Была поздняя осень, когда Я.Ю уехал.  Тревога за близких людей была постоянной, наши войска освобождали города, общее настроение повысилось, появилась надежда на скорое окончание войны.

  Зима 1944г.. Авиаполк, в котором служил Я.Ю., перебросили для переформирования под г.Тулу и появилась возможность встречи. В Москву, в командировку, приехал комиссар полка,майор, Геннадий Соколов. Он остановился у нас ( к этому времени в нашей квартире побывало немало летчиков из авиаполка, где служил Я.Ю.) и сказал, что дал обещание доктору привезти меня с собой в Тулу. Я недолго раздумывала, собралась и вот мы на вокзале. Мороз жуткий, в вагоне холодно, отопления нет. Постели - нет, горит в конце вагона над дверью в тамбуре свеча, а в купе  - темно и холодно.Ехать надо было 12 часов, т.е. всю ночь. Я устроилась на нижней полке, мой спутник - на верхней. Одет он был в кожаную куртку ( снабжала Америка) на меху и в теплых унтах. Я же - в зимнем пальто, на голове - тонкий берет., на ногах - фетровые боты ( в то время это была сравнительно теплая обувь, боты одевались на туфли). Под голову я положила небольшую сумку вместо подушки и пыталась заснуть. Ноги окоченели. Вдруг мой спутник спускается с верхней полки. Снимает с моих ног боты и начинает растирать мои замерзшие ноги. Я ничего подобного не ожидала от

типичного солдафона. Затем он снял свои унты и одел на мои ноги. Мои возражения не были приняты во внимание. Но я согрелась и задремала. Утром Геннадий мне рассказал, как он сам пытался согреться. Он снял куртку и по очереди укрывал сначала одну половину тела, а затем ноги, потом снова перекладывал куртку и согревал грудь и спину.. В общем всю ночь боролся с холодом. Я же была растрогана до слез такой нежной заботой.

   - Не могу же я Янкелю привезти сосульку! - сказал он и прыгнул в кузов грузовой машины, которая встречала нас на вокзале.Я, естественно, села в кабину. Нам предстояло еще 15-20 км. ехать до деревни, где располагался их полк. Шоферу он сказал, что едем прямо в столовую, как раз ко времени завтрака.  Мне кажется, что на всю жизнь у меня остался вкус тех ароматных белых булочек и пирожков , которыми меня угощала официантка в офицерской летной столовой. Разумеется завтрак для меня был царским, я давно уже забыла , что на свете есть такие вкусные и сытные блюда. Вдруг мой спутник вскочил со стула и предложил мне пройти в дальний угол, отгороженный каким-то шкафом, и спрятаться.  В этот момент в столовую вошли оживленно беседуя несколько летчиков и с ними Я.Ю, который сразу же увидел моего спутника. Но мой заботливый спутник решил немного разыграть Я.Ю. и сказал ему, что я не решилась приехать. Я все слышала и видела, как он огорчился, сразу прошло оживление и хорошее настроение. Мне стало жаль его и я вышла из укрытия. Радостная встреча. Затем Я.Ю. отвез меня в дом, где у него была небольшая комната., а сам убежал на работу. В обеденный перерыв он приехал, ординарец нач. штаба полка принес нам обед, мы вместе пообедали. После обеда Я.Ю. снова убежал. В этот же вечер мы поехали в Тулу в Театр оперетты. Ехали в санитарной машине, несколько человек. Машина не отапливалась, дорога была ухабистая, трясло неимоверно, но настроение и жизнь были прекрасные. Я пробыла в гостях у Я.Ю. пять счастливых, незабываемых дней, через две недели - экзаменационная сессия, надо возвращаться домой. Крохотная комнатка в сельском доме, без привычных удобств, зима, сильные морозы, где-то война, но нам было хорошо вдвоем, мы находили время походить по сугробам, ужинали обычно у нач. штаба полка Верлана Михаила Павловича. Удивительно тепло и трогательно он относился к Я.Ю., такие разные люди, они были друзьями и эта дружба сохранилась до конца их дней. Об этом я еще напишу.

  Через два или три месяца я снова поехала в Тулу, тоже пробыла там дней пять, уже пахло весной. Оказывается со мной вместе должна была приехать жена Верлана, я этого не знала. Через несколько дней мы все узнали. Его жена работала в Рубцовске (Сибирь) начальником снабжения Харьковского тракторного завода. Ехать до Москвы надо было суток трое. Когда она приехала в Москву и зашла в Министерство, то там ее ждала телеграмма о том, что оставшийся в Рубцовске 5-тилетний сын и няня погибли от угара. Она должна была срочно возвращаться обратно в Рубцовск,с нею вместе поехал Верлан и поэтому я вместе с ним вернулась из Тулы домой в Москву.  Недели через две Верлан вместе с женой вернулись в Москву, он пробыл в Москве вместе с женой несколько дней. А потом уехал, разумеется, в Тулу. Это свое пребывание у Я.Ю. помню не очень четко, оно как-то переплетается с моим первым посещением, т.к. известие о трагедии, которая произошла с сыном Верлана, невольно сказалась и на нашем настроении. После отъезда из Москвы Верлана, его жена , Лидия Антоновна, оставалась у нас еще примерно две недели. Мы очень подружились и остались друзьями на долгие годы. Она очень стойко переносила свое горе, только иногда вдруг закрывала лицо двумя руками и рыдала. Что могло дать наше утешение? Мы старались ее отвлекать любыми средствами, показывали Москву, водили в театр. Больше детей у них не было, хотя им не было еще сорока лет. Когда после войны, полк , в котором служил Верлан и Я.Ю., перевели в Дайрен, Лидия Антоновна поехала туда и занимала какую-то высокую хозяйственную должность в их воинской части. Она была очень деловой и активной женщиной, высокого роста, полная, приятной внешности, необыкновенно легко танцевала (при такой-то комплекции). Я рядом с нею была как Дюймовочка. Верлан тоже был ей хорошей парой. Когда они пошли в Большой театр, то им поставили два кресла в проходе в партере, они не помещались в обычных креслах партера. Когда она приехала в Москву, то привезла с собою огромный багаж с вкусными вещами для своего любимого мужа, она не подозревала, что ей придется тут же вернуться обратно. И все эти продукты она оставила у нас, ни за что не захотела увезти с собой обратно. Вот , например, что я помню: целый чемодан (не чемоданчик) жареных перепелок, жареных кур и уток, всевозможные колбасы и ветчины, огромное количество всевозможных изделий из теста. Мне помнится, что мы питались этим больше месяца, а ведь не было холодильника.

 Ведь в это время была карточная система, и мы давно отвыкли от подобного изобилия (поэтому, вероятно, и запомнилось).

    Вскоре их сформированный полк  отправили в Польшу, в г.Познань. В марте 1945 г. несколько летчиков прибыли в

Москву за самолетами и должны были меня захватить с собой в Польшу. Они привезли с собой для меня полное обмундирование: меховой комбинезон, меховой шлем, унты (меня попросту должны были засунуть в бомбардировщик или еще в какой-нибудь самолет, который, естественно, не отапливался) . Я была согласна и на такое путешествие, мама не сопротивлялась. Но так случилось, что приехавшим летчикам сообщили в Москве о том, что их полк должен  перебазироваться в другое место ( куда, никто не знал), просто им сообщили об этом в Москве. Таким образом мой отъезд не состоялся. А Я.Ю. встречал прибывшие из Москвы самолеты, надеясь, что я все-таки прилечу и даже сбрил усы, которые отрастил ( он прислал мне эту фотографию, но я просила, чтобы к моему приезду он их сбрил). Но близился конец войны, появилась надежда на скорую встречу.

   В ночь с 8-го на 9-е мая по радио сообщили об окончании войны. Вся наша коммунальная квартира ликовала, кричали, поздравляли друг друга, прыгали , а одна из соседок схватила тряпку , налила в ведро воды и стала мыть коридор и места общего пользования, что обычно всегда делала с большим неудовольствием.

   Утром, 9 мая, я поехала в институт, приближалась весенняя сессия. На улицах было полно народа, все поздравляли друг друга. В институте, в читальном зале, заниматься было невозможно, радость и восторг, слезы радости и печали ( у каждого были потери или отца, или брата, сестры, любимого). Вечером все устремились на Красную площадь, толпы ликующих, поющих, целующихся с незнакомыми военными, иллюминация на площади, радость, радость и радость. Уставшие вернулись домой и впервые за много дней и ночей уснули умиротворенные.

  Но для меня война оказывается не закончилась.

   1 июля 1945 года Я.Ю. приехал в Москву, но всего на три дня. Весь полк на своих самолетах летел в Маньчжурию,  на японскую войну. Врача обычно запихивали в какой-нибудь самолет, а на земле его вытаскивали полуживым. В этот раз ему разрешили ехать поездом, через Москву. 2-го июля, проходя мимо ЗАГС'а, мы зарегистроровали наш брак. Никаких заявлений, никаких белых платьев и свадебных маршей.

   По какой-то ветхой  и узкой деревянной лестнице мы поднялись на третий этаж и зашли в крохотную комнату, которая представляла из себя равнобедренный треугольник, основанием которого была дверь. Открыв дверь, мы обнаружили  женщину, сидящую за столом и два стула, на которые мы тут же и опустились, т.к. места больше не было. Женщина удивилась, что мы пришли регистрировать брак, обрадовалась. Все формальности продолжались минут десять. Была поставлена печать в моем паспорте и в удостоверении личности Я.Ю.

   На следующий день я его провожала на Казанском вокзале. Вагоны были переполнены солдатами и офицерами. На самом деле, как он потом рассказывал, ему удалось пристроиться на третьей полке плацкартного вагона, где в обычное время лежали вещи пассажиров. На ночь он себя привязал ремнем к полке, проснулся от хохота солдат, т.к. лежал вниз головой, привязанный ремнем к полке. Больше двух недель Я.Ю. ехал в поезде, днем он уходил в мягкий вагон и сидел в проходе на откидном сиденье и читал. Затем он ехал на каком-то пароходике. Но все это для Я.Ю. было привычным, годы войны приучили и закалили его. ­3-го сентября война с Японией закончилась, но Я.Ю.приехал в Москву только в январе 1946 г.

       Эти несколько месяцев после окончания войны с Японией Я.Ю. жил в Дайрене, туда перевели их полк из Маньчжурии. Это был непривычный и чужой для Я.Ю. город, но он был на берегу Желтого моря. Впервые Я.Ю. увидел море, оно произвело на него неизгладимое впечатление. Он бродил по городу, присматривался к совершенно незнакомым ему японцам, а также в городе жили еще и эмигранты из России. Как-то раз, проходя мимо одного дома, он услышал из открытого окна первого этажа "Лунную сонату" Бетховена в исполнении оркестра. Когда пластинка закончилась, Я.Ю.

заглянул в окно и попросил хозяина квартиры еще раз прослушать пластинку. Когда Я.Ю. прослушал пластинку еще раз, он извинился и попросил, если возможно, еще раз прослушать пластинку. После третьего раза Я.Ю. спросил у владельца пластинки, не продаст ли он ее ему?. Хозяин на минуту задумался, а потом сказал, что продавать не хочет, он просто хочет подарить ее ему. Я.Ю. обрадовался, поблагодарил и как великую драгоценность принес к себе в квартиру. Вспоминаю, когда он приехал в Москву, то первые слова его были: "Угадай, какой подарок я привез тебе? Ты ни за что не догадаешься!" Он начал тут же распаковывать чемодан, быстро, быстро выбрасывать разные вещи, а затем я услышала: "Нет, это невозможно, она треснула, как мне не стыдно!". Но мы тут же поставили пластинку, чтобы прослушать ее, трещина была небольшая, но она, конечно, чувствовалась. Исполнение было необычным - симфонический оркестр исполнял сонату. Эта пластинка была с нами долгие годы, время от времени мы ее слушали, всегда с неослабевающим удовольствием и наслаждением. Правда, когда появились магнитофоны, появились другие возможности, то пластинка ушла на второй план.

      Вот что писал мне Я.Ю.в своих письмах в это время.

 

23.09.45г. Дайрен.

«.....Сегодня выходной день. Китайский извозчик понукает тщедушную свою белую лошаденку и мы на старой бричке (чуть похуже той, на которой по наблюдениям т.Гоголя разъезжают не очень бедные и не очень богатые помещики), мы с знакомым офицером покачиваемся на тонкихрессорах обшарпанной брички. Мы восседаем на «колеснице» с чувством собственного достоинства в той самой позе, которая доставляет столько пищи для юмористически настроенного наблюдателя. По асфальтовому шоссе мчится наш экипаж и белый конь наш развивает бешеную скорость: 8 часов – 7 столбов, только кустики мелькают. Это еще не все, наш «ямщик» в живописном отрепье и неизменной фетровой шдяпе добродушно понукает своего «коня» отрывочным криком: «Тьго!», обгоняя двуколки, запряженные мулами. Выносливые мулы шутя тащут свой пустячный груз (что для них составляет двуколка с 8-10-ю китайцами?) и не больше, как на шутку реагируют на истошное понукание своего хозяина. «Г’ой, О’й!» - истошно кричит их хозяин, а мулы знай себе хлопают преглупо своими длинными ушами, не испытывая ни укоров совести, ни ущемления мулиного самолюбия при виде обгоняющего его экспресса. А бедный китаец размахивает плеткой над длинными ушами мулов, и уловив мой веселый взгляд, устремленный на веселую кампанию, смеется во все морщины, размахивает усерднее плеткой и усиливает выразительность своего приветствия новыми криками: «О’й, о’й, о’й!».

   Мы катим к морю среди моря гаоляна, чумизы, базаров (куда ни ступаешь, китайцы торгуют), садов, японских кокетливых особнячков, китайских фанз, опять среди гаоляна, опять среди фанз. Мы обгоняем множество чумазых китайцев,провожающих нас приветливыми взглядами (а мальчишки поднимают руки и кричат приветственно, усиливая свое приветствие выразительным жестом, который на Руси означает: «на большой палец».

   Мы катим к морю купаться. Нас обгоняют перегруженные грузовики с вещами, на которых разместились веселые ребята наши. Усталые, отвыкшие от оседлой и благоустроенной жизни ребята наши закончили войну, ребята наши едут в свой городок – на постоянные квартиры, в благоустроенный чистый городок. И когда я проникаюсь значением всего происшедшего и происходящего, когда я смотрю на праздник во все глаза моей любви, я чувствую, как тает мрак вокруг меня, мне становится легче дышать, я снова обретаю веру, я глубоко и свободно дышу. Я смакую таящую во рту грушу, я упиваюсь соком винограда, как если бы я был сластеной и чревоугодником. Галка, кусок застревает во рту, когда я ем что-либо вкусное: ведь я ко всему этому почти равнодушен и я неизменно думаю о том, что для тебя это обилие было бы райским блаженством....»

 

29.09.45

   «.....С тех пор, как я устроился на моей постоянной квартире, я нахожусь во власти глубокой грусти.Именно – во власти, потому что попытки освободиться от этого гнетущего состояния безуспешны. Я брожу по комнатам (боже, как много их!) и не могу привыкнуть к их пустоте. Японские квартиры, кроме всех удобств (вплоть до газа), к которым мы привыкли, обладают еще прекрасной особенностью: почти в каждий стене во всю ее ширину размещен шкаф. Т.к. ниша эта закрывается такими же легко подвижными переборками, как те, из которых составлены межкомнатные стены, то о существовании шкафов неискушенный наблюдатель и не догадывается. Итак, надобности в шкафах здесь нет (их и так много в стенах). На полках их иные устраивают свою постель – прекрасный альков. Т.к. кроме отсутствия шкафов и другой мебели нет в достаточном количестве для всех этих «хором», то не мудрено, что комнаты производят впечатление пустоты. Но ты понимаешь, что чувство печальной пустоты определяется не этими жилкоповскими слабостями, по крайней мере не только ими. Я ведь всегда любил уединяться в своей комнате и мне всегда доставляло глубокое наслаждение это вдохновенное одиночество. В своей тихой комнате, как и над зеркальной гладью реки в тихий летний вечер, остаешься один со своими думами и разнородными ощущениями И именно потому не чувствуешь себя одиноким. Нет, я никогда не томился одиночеством в своей комнате. Но теперь, когда ты «перевернула вверх дном» всю мою жизнь, когда все мои помыслы, планы и чувства переплетены с твоей жизнью, я не могу спокойно жить и думать в этих комнатах....»

  В январе 1946 г. Я.Ю. с большим трудом добился командировки в Москву на курсы по повышению квалификации по авиамедицине, которая его абсолютно не интересовала. Надо было что-то делать, добиваться демобилизации из армии. Это оказалось необычайно трудным, высшее военное начальство не собиралось его отпускать из армии, а Я.Ю. не хотел быть армейским врачом. Он хотел быть невропатологом и заниматься наукой. Начался следущий этап нашей жизни, во многом трудный, но, как оказалось, преодолимый. Я.Ю. решил самостоятельно готовиться в аспирантуру по неврологии в АМН СССР. Надо было сдать три предмета: нервные болезни, философию и иностранный язык.

     Я.Ю. умел добиваться цели, которую он себе поставил. На курсы по авиамедицине он почти не ходил, а все время проводил в библиотеке, работая над нужными ему предметами. Экзамены по всем трем предметам Я.Ю. сдал прекрасно, но вот в списке, вывешенном на доске , его не оказалось. Это его удивило. Вначале он подумал, что возможно это от того, что он еще не демобилизовался? Оказалось, что этот вопрос даже никого не интересовал, все ходили в военной форме, к этому привыкли и даже как-то выпустили  из вида.

   Я.Ю. пошел на прием к ответственному по аспирантуре, академику (фамилию не называю). Встреча была очень бурной, т.к. Я.Ю. сразу понял, что основная причина была в его

национальности. Военные годы не прошли бесследно для Я.Ю., он выложил академику все, что он о нем думает, называя все вещи своими именами. Секретарша в приемной бегала и кричала: "Он убьет NN, у него пистолет, сделайте что-нибудь!"  Она попыталась зайти в кабинет, но Я.Ю. ее оттолкнул и закрыл дверь на ключ. Перебранка скоро прекратилась, академик вышел в приемную и приказал секретарше внести Я.Ю. в списки аспирантов.

    Но теперь надо было еще демобилизоваться, а это было не менее трудно.

    Как только Я.Ю. в военном ведомстве заикнулся о демобилизации, сейчас же получил категорический отказ. Мало того, ему сразу же приказали в 24 часа выехать к месту службы, т.е. в порт Дайрен. Я.Ю. ответил, что не хочет служить в армии в мирное время. В военное время - это был его долг, он его выполнил сполна. Генерал (не знаю , какая у него была должность) вдруг сменил гнев на милость и направил его на медкомиссию. При этом он заявил, если окажется, что у Я.Ю. нет никаких медицинских противопоказаний к службе в армии, он должен покинуть Москву в 24 часа или он будет вынужден его предать суду военного трибунала. Следующий день (даже сейчас, через столько лет), помню как один из тяжелейших в нашей жизни. Я.Ю.должен был  вернуться днем, я не могла больше сидеть дома и пошла его встречать к метро. Я увидела его на противоположной стороне улицы, он шел очень быстрым шагом, я окликнула его, он увидел меня и стремительно бросился ко мне. "Победа! Победа!!"-воскликнул он радостно. Оказывается,  одним из членов комиссии был профессор-офтальмолог, и когда Я.Ю. сказал о своем дефекте зрения, то он заинтересовался, очень внимательно осмотрел его и сказал: "Молодой человек, с Вашим заболеванием Вас не должны были вообще призывать в армию. Но что теперь скажешь, прошлого не вернешь, но Вы - стопроцентный белобилетчик!"  ( это заключение я недавно нашла в архиве Я.Ю.). Генерал был потрясен, когда Я.Ю. принес ему такой документ.

    Итак, Я,Ю.- аспирант, я - студентка. Две стипендии - вот наш доход. Но это не мешало нам быть счастливыми. Мы были молоды. Вся жизнь впереди, нелегкая, трудовая. Казалось, что после такой войны все будет по-другому. Мы ждали возвращения моего отца из армии, его тоже задержали почти на год после окончания войны, предлагая ему остаться в армии на большой должности. НО мой отец был сугубо штатский человек, до войны он закончил диссертацию и хотел продолжить работу в научном институте. Когда отец демобилизовался из армии и пошел в институт, где работал до войны, его вдруг не приняли обратно на работу. Медленно (?), но верно начинался государственный антисемитизм. С большим трудом моего отца восстановили на работе (как фронтовик он сумел постоять за себя), но это стоило ему нескольких лет жизни. Все равно через два года моего отца и еще нескольких врачей (евреев) уволили с работы, при этом оставили врачей (русских), которые всю войну проработали у немцев в плену. Отец защитил диссертацию. А ее ВАК не утвердил, оказывается и такое иногда случается. Отец не мог понять, что происходит. Он говорил: "Всю войну я был в передовых войсках, в медсанбате, стоял сутками по колено в крови, оперируя солдат и офицеров, в палатке. Спас тысячи жизней, чем же я провинился перед советской властью?" Отец ушел из жизни в 60 лет, через 10 лет после войны. Он был потрясен отношением к себе советской власти.

     

      С осени 1946 г. - Я.Ю. учится в аспирантуре. Он уже штатский, но пока еще продолжает ходить в военном обмундировании, просто нет штатского. В военном кителе, но зато без погон, без пистолета. Живем мы вместе в родителями и моей сестрой-студенткой в двух смежных комнатах в коммунальной квартире. Конечно, тесновато, но мы не привыкли к роскоши, к хоромам , а главное, мы были молоды и счастливы, что наконец-то все вместе. Я.Ю. учился жадно, очень много работал и занимался. Дома, конечно, условий для занятий не было и Я.Ю. приспособился ходить в парткабинет райкома партии, где были тишина и комфорт, идеальная атмосфера для занятий. Как правило, там всегда было пусто и Я.Ю. занимался до закрытия кабинета. А я стала его секретарем-машинисткой. У нас дома была портативная пишущая машинка и я постепенно  ее осваивала, печатая для Я.Ю., т.к. платить деньги машинистке у нас не было возможности. Сначала это были научные статьи в журналы, а затем – диссертация. Но мы  при этом старались не пропускать интересные литературные вечера, премьеры в театрах, консерватории. Это были прекрасные годы нашей жизни, причем бюджет нашей молодой семьи был крайне скромным (два студента, да еще в послевоенное время).

    Одно лето мы отдыхали в Виннице, где жили мать и сестры Я.Ю., а также очень много родственников, другое лето мы провели в Липецке, куда нас пригласил бывший нач. штаба полка (М.П.Верлан), в котором служил  во время войны Я.Ю. Они  жили в доме, который  нанимали, и  в нем для нас была отдельная комната. В то время для нас это была неимоверная роскошь. Там мы познакомились с милой семьей Кацнельсонов. Глава семьи был директором Липецкого тракторного завода и на следующий год они нас с Я.Ю. пригласили отдохнуть летом у них. Там были отличные условия для отдыха. Они жили за городом, в финских домах, которые только начали появляться в то время. Зеленый городок. К нашим услугам машина, лодка, отдельная комната; для студентки и аспиранта это были сказочные условия отдыха. Да, и без продовольственных карточек. Радушные хозяева, старше нас по возрасту, стали нашими друзьями до конца своих дней. Со временем они вернулись в Ленинград (до войны К.был секретарем парткома огромного Ленинградского завода, но война и послевоенное время все изменили), повзрослели их дети, мы старели, но попрежнему встречи наши были теплыми и родственными.

     А в то лето мы много купались, катались на лодке, загорали. Однажды, возвращаясь на лодке, мы хотели пристать к берегу, у которого невдалеке нас ждала машина. Но на берегу сидели несколько парней. Увидев нас, интеллигентного молодого человека  в трусах с очками на носу и молодую девушку в купальном костюме, они тут же начали говорить гадости и непристойности в наш адрес. Было ясно, что к берегу приближаться нельзя. Но мы были ограничены во времени. Нас ждала машина в определенное время и мы не должны были опаздывать. Вдруг Я.Ю. сжал мою руку и тихо сказал: "Прости меня!" Через секунду он повышенным голосом в сторону берега произнес несколько нецензурных слов, "многоэтажный мат". Никогда не думала, что из такого  ограниченного числа слов можно изобрести такое. Я почувствовала, что мои щеки запылали. Разумеется, за годы войны мне приходилось слышать разного сорта бранную речь, но такого изощренного мата я никогда не слышала, а тем более из уст моего интеллигентного молодого мужа. Но реакция на берегу была потрясающая. Мгновенно смолкли голоса на берегу. Прекратился грубый смех, мы спокойно вышли на берег. Доброжелательные , милые люди,  такое впечатление, что они наши самые лучшие друзья. Мы часто вспоминали это наше путешествие и Я.Ю. каждый раз при этом оправдывался: "Только таким образом я мог изменить ситуацию, я прошел фронт, я знаю силу такого рода слов для грубияна и хулигана". Я почувствовала, что рядом с ним я буду всегда  защищена от всех превратностей судьбы, он был интеллигентнейшим, добрейшим, настоящим мужчиной.

      Так прошли три года аспирантуры. Я.Ю. закончил диссертацию и представил ее в срок. Я тоже закончила институт и уже начала работать в одном из НИИ.  Но для Я.Ю. вдруг не оказалось места не только в Институте Неврологии, но и вообще ни на одной кафедре такой огромной страны как СССР. Настали для нас трудные времена, мы писали во все

институты Советского союза, где были объявлены конкурсы на должность ассистента кафедры нервных болезней. Я.Ю. уже напечатал несколько научных статей, его диссертация представляла также большой вклад в науку. Он стал многообещающим научным работником. Кстати, в это время ему предложили написать в Энциклопедию статью о паркинсонизме, т.к.его профессор считал Я.Ю. на то время лучшим знатоком этого вопроса медицины. Но Я.Ю. отказался, посчитав, что это не скромно, он недостоин еще писать в энциклопедию Помню, папа его очень уговаривал, но он был непреклонен.   Но именно эти успехи в науке и не устраивали какие-то "высшие силы", пятый пункт в анкете Я.Ю. был его "волчьим билетом". В стране начался государственный антисемитизм. Среди полного отчаяния и неразберихи Я.Ю. предложили поехать в Кишиневский мединститут на кафедру психиатрии, причем еще и на полставки.  Долго думать не пришлось, мы вынуждены были принять хоть это предложение. К этому времени у нас появился сын, семья выросла, ее надо было содержать и Я.Ю. согласился. Он поехал сначала сам, т.к. ехать с месячным ребенком в неизвестность мы не рискнули. Через несколько месяцев я с маленьким сыном приехала в Кишинев, а Я.Ю. вызвали на защиту диссертации. Мы опасались, что на защите может произойти что-нибудь непредвиденное, т.к. обстановка в стране была крайне неблагоприятная для  врача еврейской национальности. Мой отец не рискнул идти на защиту диссертации, а брат Я.Ю.  Марк пошел тайно и сидел где-то в крайних рядах, чтобы Я.Ю. его не видел. Он потом и рассказал, как прекрасно прошла защита. Какая была благоприятная атмосфера, как высоко отзывались о диссертации. На удивление защита прошла блестяще. Голосование единогласное, хвалебные выступления, сожаления, что он не остался в институте неврологии, но возвращаться пришлось в Кишинев. Я.Ю. смог перестроиться и найти для себя интерес в психиатрии, он набрал материал для докторской диссертации, начал с интересом работать. При этом ему приходилось много времени заниматься с аспирантами, по существу писать им диссертации. Это были национальные кадры, которые надо было создавать. Я.Ю. избрали на должность доцента, но тут кто-то из вышестоящих спохватился, что Попелянский, вместо того, чтобы деградировать, как научный работник, продолжает расти , чего допустить они не могли. Должность доцента аннулировали с тем, чтобы Попелянского выбросить из института, а как только он уехал из Кишинева., должность восстановили и на это место был избран тот самый национальный кадр, который подготовил Я.Ю. И начались наши "хождения по мукам" снова. Мы поехали в Оренбург, но только на один год, опять-таки на кафедру психиатрии. А когда кончился учебный год , мы вынуждены были вернуться в Москву, где нам ничего "не светило", но там все же был родной дом, правда очень тесный.

   Я.Ю. не мог никуда устроиться на работу, его не принимали даже в поликлинику, никому не нужен был хороший специалист. Он был еврей и этим было все сказано. Это был 1955 год. Наконец его приняли на работу в поликлинику

невропатологом. Я тоже с трудом устроилась на работу. Жили мы чрезвычайно скромно. Снять комнату мы не имели возможности, наши зарплаты не позволяли. Я.Ю. продолжал активно работать, он хотел заниматься наукой, этой возможности не было, но ничто не могло его остановить. И он снова набрал материал для докторской диссертации, работая в поликлинике, работал интересно и много. Жили мы скромно, сыну нашему было 5 лет, он ходил в детский сад., в который я приводила его утром, когда шла на работу. Возвращаясь с работы, я забирала его. Иногда это делала моя мама, но она тоже много работала. Я.Ю. приходил домой поздно, работал до закрытия  библиотеки. Но нам было хорошо вместе, мне всегда было интересно, тепло , комфортно рядом с Я.Ю.

      Когда Алику было 6 лет, у него обнаружили шум в сердце. Ему запретили бегать, шумные игры. Надо было больше сидеть, медленно ходить, а для ребенка такого возраста это было сущее наказание. Коньки, лыжи - отменили.  Подошло лето, надо было куда-то вывозить его для отдыха и на свежий воздух. Материальной базы мы не имели, но нам повезло:  нас пригласили к себе в Белую Церковь хоть на все лето Верланы. Михаил Павлович Верлан был во время войны нач. штаба авиационного полка, в котором служил Я.Ю.  Верлан был настоящий солдафон-служака и при том с необыкновенной нежностью относился к Я.Ю. Между прочим, Я.Ю. в полку пользовался огромным уважением и любовью, я это видела и знала, в нашем доме в Москве перебывало много летчиков, которые приезжали в Москву с фронта в командировки и обязательно заходили к нам, а часто и жили по нескольку дней, т.к. устроиться в гостиницы было очень трудно

     Так вот Верлан в чине полковника вышел в отставку, построил огромный дом в Белой Церкви, посадил фруктовый сад и пригласил нас на лето. Один месяц я там жила с Аликом, а потом приехал Я.Ю., т.к. мне надо было выходить на работу, а у Я.Ю. начинался отпуск.. Мы должны были опекать Алика, следить, чтобы он не бегал, не прыгал, он целый день лежал в саду, я его там кормила, следила за каждым его движением. После двухмесячного отдыха, когда мы пришли к врачу, она не поверила, шум исчез. Алику было разрешено понемногу больше движений, больше подвижных игр, мы с облегчением вздохнули. Зимой ему разрешили уже лыжи. На следующий год мы с Аликом только вдвоем отдохнули у них же , но только один месяц, причем до этого Алик переболел скарлатиной, я , естественно, перепугалась, чтобы снова не появился шум в  сердце. Но все обошлось.

      Не помню точно, когда это было, в каком году и месяце

(где-то в году 1956) Я.Ю. прошел по конкурсу в МОНИКИ на должность ст.научного сотрудника. Для нас это было решение вопроса не только об интересной работе для Я.Ю.,но и возможность нормального существования. На всех этапах все шло хорошо, но Министерство - не утвердило. Небывалый случай, министерство никогда не отменяло результатов конкурса. Кто-то упорно и настойчиво старался всеми силами помешать научной деятельности Я.Ю.

      Как-то вечером, придя с работы , Я.Ю. сказал, что встретил И.М.Фейгенберга( они вместе учились в аспирантуре и были в то время уже в прекрасных отношениях, возможно даже друзьями) , который знал о нашем неустроенном положении. Он встретил своего профессора И.И.Карцовника, у него он когда-то учился, который заведовал кафедрой неврологии в Институте усовершенствования врачей в г. Сталинске (теперь Новокузнецк, Кемеровской обл.). Он сказал И.М., что ему на кафедру нужен доцент, который бы мог одновременно читать лекции и по психиатрии и И.М посоветовал Я.Ю. обдумать это предложение. Первая реакция на это предложение и у меня , и у Я.Ю. была отрицательная , но через два дня мы оба одновременно вернулись к этому предложению. Нас, конечно, сразу испугала Сибирь, 4000 км от Москвы, морозы,  глушь, отсутствие театров, консерватории, музеев и пр. Как мы сможем там жить? А кроме того, в свое время Я.Ю. туда тоже посылал свои документы на должность ассистента кафедры неврологии и ему документы вернули. Не могло ли получиться также и в этот раз?. Но все же Я.Ю. встретился с проф.Карцовником и высказал ему свои сомнения. Но проф.Карцовник сразу оценил, какого сотрудника он мог бы иметь на кафедре, уже не нужно было бы вызывать из Новосибирска каждые три месяца лектора , а кроме того, он сразу понял, что Я.Ю. стремится заниматься наукой и серьезно работать. Из ГИДУВ'а пришло гарантийное письмо от ректора и мы на семейном совете решили рискнуть: Я.Ю. поедет сначала один, я не буду срываться с работы, тем более, что тоже пришлось долго искать работу. Кроме того, нам было обещано, что осенью этого года мы получим квартиру, мы стояли в очереди  в первых рядах, а кроме того, Я.Ю. "поставил на ноги" ,вылечил депутата Верховного Совета, который обещал проследить, чтобы все было сделано по закону. Все-таки бросать квартиру в Москве - не глупо ли это? Правда, ее еще не было. Но возможность устроиться на работу в научное учреждение полностью отсутствовала. Поэтому мы решили все же попытаться, если ему там понравится, то он приедет за мной и Аликом. Через неделю мы получили восторженную телеграмму от Я.Ю., что ему все нравится, надо перебираться в Новокузнецк. Вскоре я получила подробное письмо. Я.Ю. встретили очень радушно, совсем недавно отстроена была современная клиника ГИДУВ'а, прекрасное нервное отделение, в котором профессор предоставил Я.Ю. свободу деятельности. Можно было наконец-то работать и работать по любимой профессии. Конечно, город - рабочий, задымленный ( Кузбасс), но современный. Через полгода обещали квартиру в отдаленном от комбината районе. Я начала готовиться к отъезду: купила грампластинки с классической музыкой, с детскими музыкальными сказками (сыну к этому времени было уже 7 лет), проигрыватель, пылесос и многое другое, чего бы я не смогла купить в Новокузнецке (так я думала, а Я.Ю. в этом вопросе не был мне помощником). Затем я занялась приобретением мебели. В те годы купить нужную мебель было очень сложно. Но получить контейнер для отъезжающих в Сибирь было просто. Изменилось настроение, появился свет в конце туннеля, поэтому я взялась с энтузиазмом за этот вид деятельности. Я купила  спальню, столовую,кабинет. Через полгода Я.Ю. приехал за нами и в июле 1957 г. мы покинули Москву. Путь предстоял долгий - 96 часов, т.е. четверо суток. В Новокузнецке нас встретил ассистент кафедры Прохорский А.М. и повез в общежитие ГИДУВ'а, где нам предложили три комнаты (отдельный вход) в мужском общежитии.

       Через месяц или два после начала учебного года ( в год нашего приезда - 1957) Я.Ю. должен был прочесть доклад на Уч.Совете в ГИДУВ'е,  как бы предъявить себя как ученого, доцента, как бы представить себя. Я волновалась, Я.Ю. внешне был спокоен, м.б. чуть-чуть суетливее, чем обычно. С нетерпением ждала его возвращения. В то время мы еще жили в общежитии ГИДУВ'а, которое помещалось в левом крыле здания ГИДУВа, так что сразу после окончания заседания Уч.совета Я.Ю. пришел домой. Оказывается он получил  одно замечание: он пришел без галстука, а кроме того,  доклад надо было предъявить в письменном виде, а Я.Ю. никогда не писал ни лекции, ни доклады. Он вынужден был все же сесть и вкратце написать то, о чем он говорил. Не помню, чтобы когда-нибудь Я.Ю. готовился к лекциям , докладам(письменно). Поэтому и его ассистенты и доценты тоже старались из года в год посещать его лекции, т.к. они никогда не повторялись, а обязательно содержали много новой информации.

              

    В общежитии мы прожили полгода, а в феврале 1958г мы получили  3-х комнатную квартиру в новом доме, в самом удаленном районе от комбината,  рядом с новой клиникой.

     Настроение у Я.Ю. было прекрасное, сын наш учился в школе, но я не работала, во-первых, потому, что в школе не было "продленки", а бросать сына без присмотра мы не рискнули. Кроме того, Я.Ю. усиленно работал над докторской диссертацией, а я была его неизменным "секретарем".

     Сразу появились знакомые и друзья.   Это были такие же "друзья по несчастью", как и Я.Ю. , для которых во всей России не нашлось места работы и жизни, кроме  Сибири, кроме самого задымленного города СССР. Мы все были примерно одного возраста, все занимались наукой. Писали диссертации, весело и интересно отдыхали. Получали квартиры - праздновали новоселье, защищали диссертацию - банкет, дни рождения, приезд гастролеров, Новый год, майские праздники и пр., пр. Зимой - лыжи, летом - путешествие на юг.

    В ГИДУВе зав.кафедрами были в основном старые профессора,  примерно за 60 лет. До Новокузнецка ГИДУВ был в Новосибирске, но в городе был еще и мединститут, поэтому где-то в верхах посчитали, что в таком большом городе как Новокузнецк неплохо было бы иметь ГИДУВ и поэтому всем профессорам пришлось сменить Новосибирск на Новокузнецк. А так как все они в основном имели тот же пятый пункт в анкете, что и Я.Ю., то, естественно, выбирать им не пришлось.

    Помню, как первый раз нас с Я.Ю. пригласили в гости к зав.кафедрой глазных болезней, Шершевской Ольге Исааковне. Это была необыкновенно приятная, в прошлом очень красивая женщина, а в то время удивительно живая, веселая, общительная. Мы еще жили в общежитии и поэтому ее квартира нас поразила и размерами и интерьером. В большой столовой стоял огромный стол, за которым сидели человек 20. Нас с Я.Ю. посадили в разных концах стола. Я сидела между двумя старыми профессорами, из которых один все время необыкновенно жадно и много ел, а второй - мрачно молчал. Там же, где сидел Я.Ю., все время раздавался смех, его посадили между двумя молодыми женщинами - невесткой и дочерью хозяйки дома. Я.Ю. развлекал своих соседок прекрасно. Кстати, с тех пор, как только мы бывали в гостях в этом доме, меня неизменно сажали между двумя старыми хрычами, а Я.Ю. всегда оказывался среди молодых женщин. После застолья любили играть в "горячо" - "холодно": прятали какую-нибудь вещь, одного отправляли в другую комнату, а затем приглашали, чтобы он ее нашел. А для этого каждый должен был придумать какую-нибудь историю, связанную с этим предметом. Было довольно забавно, т.к. у каждого была своя какая-нибудь придуманная история.

      Еще очень хорошо помню свое ощущение, когда мы получили квартиру и расставили всю мебель и навели порядок. Это была наша первая большая комфортабельная квартира, у Я.Ю. был свой кабинет, где он мог спокойно работать, а ему было уже 40 лет.

     Мы приехали в Новокузнецк ( в то время  г.Сталинск)  летом 1957 года. Надо сказать, что город произвел на меня не лучшее впечатление, а главным образом из-за отсутствия в городе парка, дома были современные, пятиэтажные, скучной архитектуры, и загазованность. Занавески на окнах надо было обязательно стирать раз в две недели, иначе они были грязно серого цвета. И это при том, что мы получили квартиру в самом удаленном от комбината районе. Недалеко от города было прекрасное место отдыха, "кусок тайги", Зеньково. Там  был санаторий и профилакторий. Огромное прекрасное озеро, со всех сторон окруженное вековыми деревьями. Это была зона отдыха и летняя и зимняя.  Я.Ю. был консультантом в этом санатории, поэтому мы имели возможность и зимой и летом приезжать в это заповедное место.

 

    В 1959 году, когда моя сестра Фира родила сына и жила под Москвой у родителей своего мужа, она предложила нам приехать летом и снять комнату в дачном поселке ст.Косино, что мы и сделали. Это был дом у озера, мы сняли комнату, питались, естественно, дома,. проблемы не было особенной,т.к. магазины были недалеко, но , конечно, нехитрый обед приходилось готовить ежедневно. Алик же был увлечен ловлей раков, которых было много в этом озере. Днем к нам приходила Фира, которая привозила своего грудного малыша в коляске и сваливалась буквально спать, т.к. ночью малыш спать ей не давал. Пока она спала, малыш был на нашем попечении, для нее это было огромной помощью, а для нас- удовольствие. У Я.Ю. была возможность работать над диссертацией, иногда он уезжал в Москву в библиотеку, это тоже было и удобство и удовольствие. К началу учебного года мы возвратились в Новокузнецк. Конечно, каждый год нам надо было думать о летнем отдыхе, необходимость в чистом воздухе мы чувствовали постоянно.

     На следующий год Я.Ю. получил отпуск на полгода на оформление диссертации и мы распланировали это время следующим образом.

   Я.Ю. пригласил в Гудауты его бывший сокурсник Севастиди,  он работал врачом в санатории "Строитель". Первые несколько дней мы жили у него дома, он сдавал комнаты отдыхающим курсовочникам. Он помог нам тоже приобрести курсовки в санаторий, квартиру мы тоже сняли рядом с санаторием. Но на детей  курсовки не продавались, поэтому мы Алика устроили для питания к женщине, которая специально занималась , как бы сейчас сказали, этим бизнесом. И надо сказать, что трехразовое питание в ее столовой для детей было на высоком уровне. Во всяком случае, гораздо лучшем, чем в санатории. Мы провели в Гудаутах два срока (48 дней), Я.Ю. все время занимался диссертацией, только два раза в день , когда мы были на пляже, он тоже прибегал, чтобы немного поплавать и позагорать.                 

 Мы пригласили также из Новокузнецка наших друзей (трех ассистенток, незамужних), представилась  возможность купить курсовки, а нам было очень приятно и весело с ними вместе проводить время. На самом деле это был прекрасный отдых. Правда Я.Ю. целыми днями работал над диссертацией, прибегал на пляж выкупаться и снова бежал обратно домой работать.     

     После отдыха в Гудаутах, мы поехали в Цхинвали ( г.Гори), где жил еще один бывший сокурсник Я.Ю. Костя Карселадзе. Мы поехали всего на несколько дней, чтобы

посмотреть немного Грузию.  У Кости была машина и он нас повозил по Грузии. Грузин-врач - он пользовался необыкновенным уважением, к нему относились даже с некоторым подобострастием. Куда бы мы не приезжали, всюду нас встречали с необыкновенным гостеприимством. Однажды мы остановились перекусить в придорожном ресторане. Костя заказал цыплята-табака, нам принесли огромное блюдо, доверху наполненное цыплятами. В первый момент я ужаснулась, увидев такое огромное блюдо. Костя надо мною посмеялся. И на самом деле, мы еще два раза повторяли эту порцию. Нас же было трое взрослых и  десятилетний Алик.  Путешествие наше завершилось в Тбилиси. Мы подъехали к ресторану "Интурист" , когда мы вошли, то я увидела, что свободных столиков нет. Но Костя нас успокоил и сказал, что все будет в порядке. И действительно, тут же вышел нам навстречу импозантный  бородатый грузин, оказавшийся отцом Кости. Он был директором этого ресторана и пригласил нас в отдельный кабинет, где поинтересовался, какую кухню мы предпочитаем. Естественно, мы сказали, что грузинскую. Нас обслуживали на высшем уровне вышколенные официанты, вино лилось рекой, у меня было такое чувство, что я не смогу встать. Оказалось же совсем наоборот. Мы легко поднялись и еще долго гуляли по Тбилиси. Потом мы вернулись обратно в гостиницу, где нам был забронирован номер. На следующий день мы покинули Грузию, наш отпуск подошел к концу и мы вернулись в Москву, где прожили еще четыре месяца - до Нового года. Алик пошел в 4-й класс московской школы, где проучился две четверти. Я.Ю. заканчивал диссертацию, много работал в библиотеке. После Нового года мы вернулись в Новокузнецк. Как я уже писала, поезд шел четверо суток до Новокузнецка. У нас было отдельное купе,т.к. четвертое место оказалось не занятым. Я поставила на столик пишущую машинку и всю дорогу печатала материалы по диссертации. Старались не терять ни одного дня. Сколько себя помню, свою семейную жизнь, мы всегда были заняты делом, скучать не приходилось. Я.Ю. всегда жаловался на нехватку времени, я старалась как-то всегда ему помочь, как-то разгрузить его.  

      Когда Я.Ю. закончил диссертацию, а Алик перешел в 5-й класс, я пошла работать в НИИ . Алик уже стал более самостоятельным, Я.Ю.  начал заведовать кафедрой неврологии. Обстановка в институте, в городе была очень комфортная, Я.Ю. имел много диссертантов, работал с увлечением и увлекал за собой другие кафедры. Т.к. мы жили в задымленном городе, то вопрос летнего отдыха у нас всегда обсуждался очень серьезно, это было жизненно необходимо.

Купить путевки или курсовки в санатории или дома отдыха было не реально, а тем более всей семье, поэтому старались очень серьезно обдумывать этот вопрос. Мы решили поехать "дикарем" к морю, нам помогли знакомые снять комнату в Хосте,  они раньше снимали тоже комнату у этой же хозяйки и им понравилось место и обстановка в доме. Это было уже , вероятно, в 1962 году. Мы предложили Фире с семьей поехать с нами, что она и сделала.

     Дом, в котором мы снимали комнату, был расположен в парке, пляж был рядом, проблем с питанием не было, отдыхали и купались много.

     Лето 1964 года мы отдыхали уже не "дикарями", а в санатории "Россия" в Сочи. Директором этого фешенебельного санатория оказался ученик-диссертант Я.Ю. Лисунов Валентин Антонович. Мы приезжали в санаторий и уже там, на месте, покупали  три путевки и отдыхали всегда в удобное для нас время, правда, только один срок, а у Я.Ю. отпуск был два месяца, вторую половину отпуска мы отдыхали уже и в Новокузнецке, и в Виннице и где-нибудь еще. Санаторий "Россия" был санаторием Совмина РСФСР, очень комфортабельным, с огромным парком, клубом, где часто выступали гастролеры из Москвы, отличным пляжем (незагруженным), удобным, с прекрасным медицинским обслуживанием, питанием. У нас был обычный номер-палата, где стояли две кровати, шкаф для одежды, письменный столик , что-то еще, туалет с душем, а на огромном балконе-лоджии также были две кровати (на одной из них и спал Алик), круглый столик и два кресла. Самое главное, что Алик был с нами на равных условиях, т.е. и спал в нашем номере и питался вместе с нами в столовой санатория.

    Когда мы отдыхали в Виннице, то снимали комнату в Старом городе, который был расположен на противоположном берегу р.Юж.Буг. Там не было ни асфальтированных дорог, ни трамваев, ничто не напоминало город. Это было по существу украинское село. Каждый дом имел большой фруктовый сад. А, следовательно, проблемы с фруктами не было. Я договаривалась с хозяйкой, чтобы она ходила на рынок и покупала нужные для нас продукты и готовила обед. Обед тоже был не хитрым, из двух блюд, причем очень часто хозяйка-украинка готовила вареники с вишнями. Что могло быть вкуснее? Завтрак же не был проблемой, после завтрака мы шли на реку. Купались, катались на лодке, к обеду возвращались домой, а к вечеру шли к родственникам в город. А родственников было достаточно: две родные сестры Я.Ю. с детьми , две двоюродные сестры с детьми, двоюродный брат с семьей и еще дальние родственники, всех уже не помню.  По

воскресеньям все собирались на пляже, компания была большая и шумная.   

      Десять лет пролетели быстро, но  Я.Ю. последние 2-3 года с наступлением холодной погоды все время кашлял. Он перенес на ногах воспаление легких, а рентгенолог, посмотрев снимки его легких, сказал, что ему необходимо уезжать из этого города, т.к. у него легкие 70-летнего курильщика ( он никогда не курил). К этому времени Я.Ю. пригласили в Казань заведовать кафедрой неврологии. Мы не сразу пришли к решению, т.к. не хотелось ехать в национальную республику (мы уже жили в Молдавии и почувствовали  в полной мере, что такое национальная республика),  но уехать из Новокузнецка надо было обязательно. Таким образом, с 1967 г. мы стали жителями Казани. Алик поступил в Мединститут, ему и Я.Ю. город нравился своими озерами, рельефом, природой окрестностей. Через год мы получили квартиру и я тоже пошла работать. В первое время отношение к Я.Ю. со стороны "начальства" было вполне благоприятным. Правда, не все сотрудники удовлетворяли требованиям Я.Ю. и он пытался каким-то образом повышать их уровень знаний: он оставался после работы, читал лекции для них, проводил литературные встречи В ответ на это посыпались анонимные письма, порочащие его. Правда, таких недовольных было немного. Теперь, возвращаясь к тому времени, вспоминаю, как незаслуженно его добрые дела старались свести  к нулю.

Как-то так получалось, что Я.Ю. всегда страдал именно за свои добрые дела.

       В течение нашей совместной жизни я всегда точно знала, когда его терпение истощается, я точно знала, что что-то произошло неординарное. В это время Я.Ю. обращался к художественной литературе, все свободное время читал беллетристику, не садился работать к письменному столу. Это тревожило меня, а Я.Ю. старался не расстраивать меня и ничего не рассказывал о своих неприятностях. Сам же переживал тихо и молча. Но сердце его постепенно разрушалось. Года через 2-3 после нашего приезда в Казань к Я.Ю. позвонила жена секретаря обкома партии и попросила его быть ее оппонентом по кандидатской диссертации.  Я.Ю. согласился, но сказал, что повидимому у него будут замечания. На что диссертантка возмущенно ответила, что у нее защита назначена через месяц и она не согласна ни на какие переделки. Тогда Я.Ю. заявил ей, что на таких условиях он согласиться не может. После этого, муж диссертантки в разговоре с ректором мединститута нелестно

отозвался о Я.Ю. Это было сигналом к дискриминации Я.Ю. Его кафедра выдавала большую научную продукцию, а сотрудников Я.Ю. не давали, аппаратуры - тоже. При всяком удобном и неудобном случае старались его унизить. Ему не разрешили поехать ни в одну заграничную поездку, его приглашали в разные страны на конгрессы, съезды. К нему старались приехать на консультацию из-за границы - все пресекалось. Это целенаправленное отрицательное отношение к Я.Ю. не могло не сказаться на его здоровье, на его сердце. В 1994 году он перенес тяжелейший инфаркт.

    Мне почему-то вдруг вспомнился наш с мамой приезд в Казань. Это было осенью 1967 г., в сентябре. Нас должен был встречать Я.Ю., Алик же , как студент первокурсник, был на сельхоз работах. Поезд прибывал вечером, было уже совсем темно. Мы вышли с мамой на перрон, нам помогли соседи по купе вынести вещи, а встречающего нет. Носильщиков тоже не видно, а вещей у нас прилично, справиться вдвоем нам с мамой практически невозможно. Да и прибывших пассажиров тоже не видно. Я осталась на перроне, а мама пошла искать кого-нибудь, кто бы помог нам сдвинуться с места и дойти хотя бы до такси (если такое имеется в этом городе). И вдруг мы увидели бегущего Я.Ю., смущенного, что он опоздал .  Мы сразу успокоились, обрадовались и долго смеялись, т.к. Я.Ю. нам рассказал почему он опоздал. Он жил в общежитии, в отдельном отсеке из четырех комнат, в которых он решил вымыть полы к нашему приезду. Он так увлекся этой работой, что не расчитал время, а когда спохватился, то увидел, что опаздывает. Но он приехал на машине, не помню, кто любезно ему предложил свои услуги. Всю дорогу  Я.Ю. старался нам показать и рассказать о достопримечательностях Казани. Когда мы приехали в общежитие мединститута, то во всех комнатах на подоконниках стояли стулья, которые Я.Ю. не успел поставить по местам после мытья полов. Часть мебели ( контейнеры уже прибыли)  нам предстояло как-то  распределить на 4 комнаты, где мы прожили полтора года (хотя нам было обещано, что квартиру нам предоставят через полгода). Только моя настойчивость и мои усилия помогли нам обрести эту квартиру. Это целая эпопея длиною в год.

     Мы прожили в Казани 33 года.. Оглядываясь назад, вспоминаю эти годы, которые пришлись на наши уже зрелые годы, как одно мгновение. Хотя было все: и неприятности, и переживания разного толка, но было главное - мы были вместе. Наш сын окончил институт, защитил кандидатскую диссертацию. Женился, у нас появилась внучка, любимая внученька, Эллочка. Появилась необходимость в даче, надо было думать о летнем отдыхе внучки и в 1979 г. мы занялись строительством дачи и садом. Мы построили удобный двухэтажный дом, посадили фруктовые деревья, преимущественно вишневые, но также в саду росли яблони, слива, облепиха, ирга, малина, смородина. Огород занимал очень небольшую площадь: огурцы, помидоры, лук, чеснок, всего понемногу, на то время, пока мы жили на даче. Выезжали на дачу весной, сразу же, как только становилось тепло. В доме было печное отопление, так что всегда можно было создать в доме нормальную температуру. В эти годы мы уже все лето проводили  на даче и никуда не выезжали, отдых был полноценным: лес, река – все рядом, полчаса езды на машине от города. Прекрасный воздух.

 Через шесть лет сын развелся с женой, это был удар для нас, уже пожилых людей. Но это совсем уже другая, очень печальная и трудная история, главным образом потому, что внучку увезла ее мать и не разрешала нам встречаться с ней.

                              _______________________________________

   

     Через два года после развода Алик снова женился . В это время его дочь Эллочка захотела жить у нас и уехала от матери из Москвы. У новой жены Алика, Леночки, был двухлетний сын Тимочка. В нашем доме снова засияло солнце. Я.Ю. для расширения жилплощади дали однокомнатную квартиру, которую мы вместе с нашей трехкомнатной обменяли на четырехкомнатную большую квартиру. Дети и внуки жили с нами. Постепенно привыкали друг к другу, но жили дружно и мирно. Мы с Я.Ю. старались не вмешиваться в жизнь молодых, а я, в свое время, еще будучи молодой матерью, имеющей сына, сказала себе, что буду любить ту женщину, которая будет любить моего сына. На самом деле , я полюбила Лену, Тимочку, даже помню, когда к нему "прикипела". Лена с Аликом уехали не то отдыхать, не то на выездной цикл, а я осталась "на хозяйстве" с двумя внуками и Я.Ю. Именно в это время, когда мне пришлось одной, без Лены, заботиться о Тимочке, я почувствовала, что он мне стал не менее дорог, чем Эллочка. Мне кажется, что и он в это время как-то привязался ко мне. Когда Эллочке исполнилось 14 лет, она уехала к матери в США. Я очень переживала ее отъезд, но постепенно свыклась, у меня был еще  внук Тимочка. Через четыре года Эллочка приехала к нам в гости на летние каникулы, это была большая радость. Она очень изменилась, но постепенно как-то снова обрела прежние черты, стала ближе. Я.Ю. был счастлив, он очень любил ее, по сумасшедшему был привязан к ней. А к Тимочке как он был привязан? Особенно это выразилось уже здесь, в США. Часто Я.Ю. говорил мне, как ему хотелось бы, чтобы у Алика и Лены был ребенок, сын. Эту радость Я.Ю. удалось еще испытать, в 1995 году родился Левочка. Все свободное время Я.Ю. старался всегда быть с внуками: гулял с ними, старался доставить им чем-нибудь удовольствие. Силы его, конечно, были на исходе. Времени всегда не хватало, но все равно он находил время, чтобы уже здесь, в Сиэтле, пойти с Левушкой куда-нибудь, что доставит ему удовольствие.

 

 

. Когда наш сын Алик был на пятом курсе, мы купили машину, которую он и водил. С тех пор мы начали путешествовать на машине, нам эти путешествия доставляли большое удовольствие. Когда же сын женился и у него родилась дочь, мы решили, что нам нужна дача, куда  бы мы могли вывозить внучку на летнее время. Мы построили дачу, начали осваивать участок земли при ней, никто из нас, конечно, ничего не понимал в с/х-ве, но постепенно мы освоили посадку деревьев, цветов, ягод, уход за ними и полюбили свою дачу. С тех пор мы уже все лето проводили на даче. К нам приезжали родные и друзья, они помогали обрабатывать участок, ходили купаться на Волгу , отдыхали. У Я.Ю. в доме был небольшой кабинет, где он работал за письменным столом, где никто ему не мешал. А ведь это и было счастье, но мы все время ожидали что что-то должно произойти такое, чему будет название счастье.

     Конечно, не миновали нас и серьезные болезни.  В году 1988, осенью. Я.Ю. был в командировке в Москве, где попал в больницу в урологичесое отделение. Он давно знал, что у него какие-то неприятности с предстательной железой, но считал, что обойдется без операции. А на деле оказалось обратное. Я приехала в Москву, когда его уже прооперировали, состояние было очень тяжелым, а до операции боли были невыносимые. Целыми днями я дежурила у его постели, иногда оставалась и на ночь, врачи требовали, чтобы Я.Ю. начинал постепенно двигаться и вставать, а он все время хотел спать и ничего ему не надо было. Я была в отчаянии и вызвала Алика из Казани. Когда Алик приехал, он стал разбираться, какие лекарства принимает Я.Ю. и решил поговорить с лечащим врачом, который однозначно ему сказал: - Ничего не поделаешь, Ваш отец уже не будет прежним человеком, он потерял очень много крови, сейчас мы ему даем лекарства, которые бы облегчили ему постепенное возвращение к жизни. Примите это как должное". Алик во всем разобрался, пришел в палату и сказал мне, какие лекарства выбрасывать и не давать Я.Ю., что я и стала делать.( отменять же эти лекарства лечащий врач отказался и мы были вынуждены сами пойти на этот обман). Через пару дней состояние Я.Ю. резко изменилось, он стал живо реагировать на окружающий мир, появился аппетит, желание встать и начать жить. Приходится только удивляться , что врачам было важно, чтобы больной их не беспокоил, судьба же его их вовсе не интересовала. Они прописали ему лекарства, угнетающие его психику, фактически убивающие в нем человека нормального.  Я благословляла тот день, когда приехал Алик и разобрался в создавшейся обстановке. Мы спасли Я.Ю., психика его не пострадала.

     Вспоминается тяжелый момент, когда Я.Ю. заболел в 1991году. Начались невыносимые боли в ноге и пояснице, Я.Ю. пригласил для консультации Веселовского, который решил  поместить Я.Ю. в больницу, вызвал на консультацию нейрохирурга. После тщательного обследования Веселовский решил поговорить со мной.

-   Что Вы хотите Г.А., это - рак,  ничего не поделаешь, ведь и возраст тоже не маленький, так что примите это спокойно.

  Говорил он об этом твердо и уверенно, буквально оглушил меня, а у меня все внутри замерло, охватило отчаяние и беспомощность. Мне кажется, что и Я.Ю. он намекнул о таком страшном диагнозе. Но Я.Ю., естественно, мне ничего об этом не сказал, он очень страдал от невыносимых болей и принял приглашение лечь в нервное отделение обкомовской больницы. Я помню это время, как страшный сон, который длился около двух месяцев. Но диагноз не подтвердился, были использованы многие методы лечения, когда Я.Ю., анализируя с коллегами свое заболевание, в конце концов сам себя вылечил. Внутривенные вливания эуфиллина постепенно уменьшали боли и настал день, когда Я.Ю. сказал: "Все - я здоров". Трудно было поверить , что этот кошмар кончился, но он закончился.

   И еще одна тяжелая болезнь сразила Я.Ю. в 1994 году - тяжелейший инфаркт. Когда Я.Ю. перевели из реанимации в отдельную палату и поставили там вторую кровать, мне разрешили быть около него все время - и днем и ночью. Мы прожили там вместе целый месяц, я старалась сделать все возможное, чтобы он поправился, тщательно соблюдал все, что назначали ему врачи, спасшие его в тот тяжелый момент. Я.Ю. было 76 лет. Конечно, после этой болезни он долго приходил в себя, он уже не мог бегать и быстро ходить, хотя до инфаркта быстро ходил и бегал. Принимал сердечные лекарства, часто останавливался, если надо было пройти какое-нибудь внушительное расстояние. Но в работу в клинике и дома у письменного стола включился сразу, это внушало надежду. Это был бальзам на его душу и здоровье. Я старалась следить за его режимом дня и питания, старалась помогать ему во всем, освободить от ненужных забот, чтобы он мог заниматься только любимым делом.

   Часто думаю, анализирую, мысленно просматриваю и вспоминаю нашу жизнь (благо ночи длинные), почему же у него произошел инфаркт, что и кто терзал его сердце, что оно в конце концов не выдержало такого натиска. Казалось бы, у него должны были бы быть неприятности с желудком. Голодное детство, полуголодная юность, армия и война – ничто не способствовало здоровому желудку. Значит это моя заслуга,я смогла своей заботой о его питании сохранить ему желудок, правда, и Я.Ю. был всегда союзником в этом деле, без капризов. Я.Ю. не был гурманом, пища для него никогда не была наслаждением, только , пожалуй, в последние годы он мог, выходя из-за стола, вдруг что-нибудь похвалить из того, чем его угощали. Будучи аспирантом, он должен был во время дежурства «снимать пробу» в столовой. Для него это была непосильная задача.

  «Мне все вкусно, меня спрашивают, достаточно ли соли, мне все достаточно. Мне так неловко, что я не могу дифференцировать разные блюда, что-то говорить о них. Это выше моего понимания» -часто говорил мне Я.Ю., возвращаясь после очередного дежурства.

   В первые годы жизни в Кишиневе у Я.Ю. начинался гастрит, но мы очень активно занялись его лечением и справились с этой задачей, правда, в последующем я старалась следить за режимом питания Я.Ю.

   Но сердце, сердце его никогда не беспокоило. Он был по-настоящему физически активен и развит. Он прекрасно и много плавал,  очень быстро бегал на короткие дистанции(на длинные – подводило плоскостопие, он считал, что заработал его в 13-летнем возрасте, работая летом на уборке картофеля в колхозе, когда приходилось таскать по два полных ведра картофеля в поле), прекрасно работал на турнике. В армии он ни в чем не уступал любому армейцу, его уважали летчики, его не могли упрекнуть в трусости, единственное, что их удивляло в нем – он не пил водку, этого они не могли понять.

   Конечно, само пребывание в армии, было для него мучительным, но это была необходимость, особенно в военное время.

   Ударом огромной силы для Я.Ю.было отсутствие его фамилии в списке аспирантов. Затем отчисление или увольнение его из

Института неврологии, хотя он один из первых, в срок представил диссертацию к защите. А потом пошли удары за ударами:Кишинев, Оренбург, Москва – никакой работы длительное время. Казань – это особый разговор. Лучше всего написал об этом сам Я.Ю. в своем дневнике.   

     

    И вот мы покинули Россию. Это случилось спонтанно, неожиданно для нас самих, т.к. Я.Ю. не представлял себе жизни без России, которой он отдал всю свою энергию, ум, талант и любовь. Правда Россия не стала для него матерью, она была мачехой, высасывающей из него все силы и не дающей ничего взамен. Да, по существу-то Россия и не оценила его по-настоящему. Когда Я.Ю.исполнилось 70 лет, он был полон сил и энергии, прекрасный лектор, лучший невропатолог, педагог, ему предложили уйти на пенсию , а заменил его полуграмотный национальный кадр. Для Я.Ю. подобное действо не прошло безболезненно, хотя он старался и не показывать этого. Правда, он много работал, консультируя больных в клинике, он обожал эту работу, старался обучать врачей-невропатологов у постели больных. Продолжал писать научные работы в журналы, занимался наукой.

   До последнего дня в России он работал, приехав в США он продолжал писать статьи в русские журналы России. Что же касается русской литературы, то он обожал ее, русских поэтов и писателей. На его полке у кровати до сегодняшнего дня лежат книги, которые я не трогаю. Это Евтушенко, Пастернак, Бунин, Гиппиус, Пушкин, Лермонтов, Толстой. Перед сном он обязательно брал какой-нибудь из томов, читал вслух мне, мы вместе переживали и наслаждались красотой русского языка.

      Когда же я как-то спросила Я.Ю. :"Хотел бы ты вернуться в Россию?" -   Он мне ответил: "Нет" . И это мы не обсуждали и не возвращались к этой теме никогда.

    В конце 2002 г.после разных обследований, врачи предложили Я.Ю. лечь на операцию (много лет на одной из его почек было небольшое образование, которое в последний год стало увеличиваться). Я.Ю. решил лечь на операцию. После обследования кардиологом было дано «добро».

   Вспоминая утро этого дня, 10 января 2003 г., я все вижу, как будто это было только вчера.

  Я.Ю. встал, привел в порядок свой письменный стол и сказал:»Все, больше никаких вставок в «Размышления...». Если все пройдет нормально, начну совсем новую книгу». Внешне Я.Ю. был совершенно спокоен, я же....испытывала невероятный страх и ужас, но держала себя в руках. Мы оделись и Я.Ю. сказал: «Галюсь, я вижу тебя такой же, как в первый день нашей встречи». Мы обнялись и простояли так несколько секунд или минут – нам обоим было трудно.

  В клинике, когда Я.Ю. уже переодели в легкий больничный халат, он вышел и мы снова обнялись, я сказала ему: «Я с тобой, всегда с тобой». Потом мы с Аликом сидели в комнате  ожидания.

  И вот вышел хирург и сказал, что операция прошла благополучно, Я.Ю. еще под наркозом, когда придет в себя, можно будет зайти к нему. Через сутки нам сказали, что у Я.Ю. инфаркт. Две ночи после операции Я.Ю. возражал против моего дежурства ночью, на третью ночь он сам меня попросил остаться на ночь, но очень волновался, что у меня поднимется давление. Я его успокоила и обрадовалась, что он мне разрешил быть около него. Вначале он попросил меня что-нибудь почитать ему вслух. У меня были с собой рассказы Бунина. Я начала читать, но вскоре почувствовала, что он не слушает, закрыл глаза. Я спросила, нужно ли еще читать, он покачал головой отрицательно. У него запершило в горле, я приподняла спинку кровати, поднесла ко рту сосуд, в который он сплюнул. Я отвернулась, подошла к крану и вдруг услышала за спиной странный звук. Я обернулась,Я.Ю. ловил ртом воздух, ему нечем было дышать. Тут же прибежали врачи и медсестры, меня вывели из палаты и усадили за дверью на стул. Попросили, чтобы я позвонила сыну. Я все поняла, еще смогла позвонить Алику и сказать, что Я.Ю. уходит от нас.

Алик быстро приехал, его тут же провели в палату, а мне пытались дать какие-то таблетки, от которых я отказалась: я должна была быть в полном сознании. Вдруг я обратила внимание на экран компьютера – на нем было видно все, что происходило в палате (на этом стуле постоянно сидел кто-то из медперсонала и следил за показателями на приборах, которые были в палате Я.Ю., поэтому они все моментально и прибежали в его палату, звать не было необходимости).

   Когда мне разрешили войти в палату, я уже знала,что случилось самое страшное,откуда-то явились силы. Я.Ю. лежал неподвижно, лицо совершенно спокойное, без морщин, только губы слегка, чуть заметно искривлены. Я припала к нему, обняла и левой рукой почувствовала еще тепло его спины, я постаралась поглубже подсунуть руку под его спину. Вся жизнь, все счастье моей жизни уходило вместе с теплом его тела.

 

    Когда я прихожу на кладбище и сижу у его могилы, глядя на его портрет на памятнике, мне кажется, что он смотрит на меня и тогда я начинаю ему рассказывать свою жизнь,  много говорю о внуках, о их жизни, об их успехах. Но, уходя с кладбища, я не испытываю облегчения , у меня нет удовлетворения от общения с Я.Ю. Я все понимаю, я вижу цветы у его могилы. Я вижу солнце, я благодарю его за то, что оно светит мне и я в отчаянии, что оно больше не светит Я.Ю., моему любимому, верному, доброму другу. .

                       _____________________________________________

 

    Я ничего не написала о племянниках Я.Ю., которым Я.Ю. помог найти свою дорогу в жизни. Cудьба и жизнь родственников всегда была для Я.Ю. не безразлична. Он мечтал, чтобы молодые люди, племянники и племянницы, закончили высшие учебные заведения, стали специалистами в разных областях знаний.

   В году 1954, точно не могу вспомнить, к нам в Кишинев приехал Наум Чудновский (Нюма), сын старшей сестры Я.Ю. Фани., поступать в мединститут. В Виннице, где он жил, это было не реально, а кроме того, за год до этого он пытался поступить в институт в Москве. Не получилось, и если мне память не изменяет, он попытался на одном из экзаменов доказать экзаменатору свою правоту. Разумеется, это было неправильно и привело к отрицательному результату. Это был год, когда Я.Ю. должен был уехать из Кишинева (аннулировали должность доцента),  и, конечно, никто не должен был знать, что Нюма его родственник. Экзамены Нюма сдал, получил общежитие (мы жили не в самом Кишиневе, а в 10 км. от него, где была психбольница., в Костюженах.). Вскоре и я покинула этот город, а Нюма закончил Кишиневский мединститут.

        В 1957 году мы переехали в Сталинск (ныне Новокузнецк), в 1958 году к нам приехал Юра Попелянский (сын брата Я.Ю. Марка) из Москвы. Он поступил в Сибирский металлургический институт, и первый семестр жил у нас дома.

На время второго семестра он перешел в общежитие. А на второй курс уже перевелся в Московский институт стали.

    Вскоре закончил институт Нюма, женился и вместе с женой и ребенком приехал в Новокузнецк. Я.Ю. помог ему получить аспирантуру, работу и квартиру. Здесь же он стал и кандидатом мед.наук, а также и жена его Роза Зайцева также защитила канд.диссертацию. Оба они стали работать в ГИДУВе.

      В 1961 году поступать в Педагогический институт приехала из Винницы Ларочка Шварцман (дочь двоюродной сестры Я.Ю. Гени). Невероятно скромная, стеснительная, молчаливая девушка. С огромным трудом мне удавалось вытянуть из нее слово. Конечно, она попала в незнакомую обстановку и, если мне память не изменяет, это был день - годовщина нашей  с Я.Ю. совместной жизни (16 лет - как молоды мы были!), т.е в доме была суета.. Что-то, вероятно, готовилось к приему гостей, что-то не получалось, чего-то не было. А гостей должно было быть много: в этом мы себе не отказывали,  друзей и знакомых мы любили принимать у себя. Тепло и комфортно нам было в этом задымленном городе. Да и Я.Ю. жил и работал в обстановке невероятного уважения, понемногу душа его отогревалась  окружающей атмосферой всеобщей любви.

 

           

    Немного отвлеклась.  Ларочка поступила в институт, устроилась в общежитие, часто приходила к нам. Я привязалсь всей душой к этой девушке, она тоже постепенно "разговорилась",  привыкла к нашему дому. Кроме того, очень часто посещала семью Чудновских-Зайцевых, у них росла маленькая дочка, и Ларочка часто вообще оставалась у них ночевать, все же домашняя обстановка притягивала ее. После окончания института Ларочка, разумеется, как патриот, поехала по распределению учительницей старших классов в сибирскую деревню. Несколько месяцев она с трудом там выдержала, а затем Я.Ю. устроил ее программистом в научно-исследовательский институт.

    В 1964 году подросла Милочка ( дочь второй сестры Я.Ю. - Лизы),  она хотела поступить в мединститут, но в Новокузнецке не было мединститута, а только в Кемерове. У Я.Ю. были знакомые в Кемеровском мединституте, он постарался обезопасить поступление Милочке, т.к. пятый пункт в анкете играл немаловажную роль. Милочка поступила в Кемеровский мединститут, который закончила и после окончания работала в Новокузнецке..  В 1966 или 1967 году туда же поступил младший брат Ларочки - Юра.  Но он выдержал только полгода и вынужден был уехать обратно в Винницу, где со временем закончил другой институт.

   В 1967 году мы переехали в Казань, а в 1971 году приехал из Винницы Боря Майданик (сын племянницы Я.Ю. - Идочки), чтобы поступить в Мединститут. Но поступление не состоялось, т.к. Боря оказался недостаточно хорошо подготовленным, но на следующий год он приехал вторично, и поступил в институт.

   В  1976 году приехал, чтобы поступить в Казанский авиационный институт, сын моей сестры Фиры - Илья. Сначала он не собирался приезжать и пытался поступать в Москве, но на экзаменах он увидел, как его самым наглым образом старались "резать", любые его правильные ответы на вопросы  классифицировались как неправильные. Он понял, что ему не перешагнуть через это препятствие, через эту установку (не принимать евреев) и он приехал в Казань, где шутя все сдал прекрасно.   

                    _________________---

 

                                                                                     Твое лицо, твое тепло.

                                                                                                                    Твое плечо -

                                                                                                                    Куда ушло?

                                                                                                                                               

                                                                                                                                 И если где-нибудь ты есть -

                                                                                                                                Так - в нас. И лучшая вам честь

                                                                                                                                 Ушедшие - презреть раскол:

                                                                                                                                Совсем ушел. Со всем - ушел.

 

                                                                                                                                                 (М.Цветаева)

                             

            "Печаль моя - светла",- любил говорить Я.Ю.  Но я не могу этого сказать, моя печаль - темна. Каждый вечер, когда я выключаю свет, я говорю в сторону пустой кровати Я.Ю.: "Спокойной ночи, дорогой мой " и много, много ласковых слов, в надежде, что душа его где-то близко от меня витает в темноте. И меня обволакивают воспоминания, одно за другим, я не успеваю за ними, я погружаюсь в мир воспоминаний, они меня поглощают и постепенно я перестаю что-либо ощущать. Я засыпаю. Но вот сегодня, мне приснился сон, в котором я ждала с нетерпением встречи с Я.Ю., я его так и не увидела. Но мы все дома готовились к его приезду…и я проснулась. Больше сна не было, я не могла уснуть еще долго, долго, но чувство утраты не покидало меня до утра.

    Чем объяснить, что он мне никогда не снится? Ведь он постоянно со мною весь день, я не забываю о нем. Когда я смотрю телевизор, я все время думаю, как бы он отнесся к той или иной передаче, когда я читаю книгу, я постоянно мысленно говорю с ним о ней. Когда я пытаюсь заниматься английским, я все время помню, как мы занимались вместе, когда я занимаюсь его книгами, у меня  такое чувство, что он как всегда сидит в другой комнате, за письменным столом и меня охватывает такое спокойствие, как в былое время. Но это продолжается какое-то мгновение , затем меня охватывает отчаяние,  я стараюсь взять себя в руки, чтобы

он не видел моего настроения.

            Настанет день - и в воздухе растает твое лицо,

            Настанет день - тебя со мной не станет в конце концов.,

            Растает тень - рука моя наткнется на пустоту.

            Настанет день - и голос мой споткнется о немоту.          (К,Яровая)

 

      Вспомнилось нелегкое время между Кишиневом и Оренбургом (1954-1955гг), затем трудное время в Москве (1955-1957гг) и потянуло к письмам Я.Ю. этого времени. Неизменно бодрые, полные оптимизма и любви ко мне и сыну, и так пахнуло на меня счастьем тех ушедших в вечность лет. Как видно на самом деле за все надо платить.

 

     1 октября 2005 г. - мой 82-й день рождения.  Меня поздравили мои родные дети и внуки, много роз, и белые, и красные, и кремовые, и розовые. Не хватало ваз, чтобы поставить их в воду.  И только не было поздравления от моего любимого, находившего всегда необыкновенно теплые и нежные слова, уверявшего меня неизменно, что он видит меня такой же, как в первый день нашей встречи. И я верила ему всегда, всю жизнь. Уже третий год рождения его нет в этот день со мной.  И нет его скромного букетика из желтых одуванчиков, которые растут под окнами нашего дома.

    У нас были и очень трудные дни, почти безвыходное положение. Но никогда я не видела Я.Ю. в отчаянии, всегда бодрое и полное оптимизма настроение. Необыкновенный жизнелюб и оптимист, он всегда умел и в меня вселить свою уверенность в наше счастливое будущее. И теперь, оглядываясь назад, на нашу прошедшую жизнь, я сознаю, что она была счастливая. Все горести и неудачи ушли в далекое прошлое, а помнится только хорошее, яркое, приятное, доброе . И тем горестнее, что Я.Ю. нет больше со мной.

 

  

 

        Правда, я смотрю на Левушку, и мне видится он взрослым молодым человеком, так напоминающим мне своего зейду. Я все время прошу Всевышнего быть добрым к моим детям и внукам. Как случилось, почему, независимо от меня  я невольно обращаюсь к Нему. Я верую и не верю одновременно. Думаю, что уход

Я.Ю. из жизни послужил толчком к этому.

     Несколько вечеров перед сном читаю рассказы Бунина, меня потянуло к ним невероятно. И так тепло и уютно мне стало, такое чувство, что Я.Ю. рядом со мной

и мы вместе опять переживаем прочитанное.

   Желтые одуванчики под окнами нашей квартиры, каждый раз, когда Я.Ю.выходил в библиотеку, он возвращался, держа несколько этих желтых, таких трогательных одуванчиков и преподносил мне, сопровождая нежными словами. Вспоминаю об этом,  выхожу на балкон и вижу разбросанными по зеленому полю травы желтые точечки этих скромных, ставших такими дорогими для меня одуванчиками.

    А эти крохотные листочки бумаги, которые я находила на своей прикроватной тумбочке, когда ложилась спать., с пожеланиями мне спокойной ночи: несколько нежных и прекрасных слов. У меня сохранились только несколько , а их было так много, когда мы уезжали, я, конечно, их все собрала и взяла с собой. Но в этой эмигрантской суматохе до сих пор не могу найти их. У меня такое чувство, что я их положила в сумку, они занимали так мало места, Я.Ю. всю жизнь любил писать на маленьких клочках бумаги, но то, что он писал было всегда интересно и нужно.

   Передо мною две фотографии Я.Ю - 26-летнего и 80-летнего, между ними целая жизнь, а мне кажется, что все это было только вчера, так свежи воспоминания

   И странно, последние фотографии Я.Ю., уже такого пожилого человека,  седого,  лысого, с твердо сомкнутыми, ставшими тонкими губами, мне как-то ближе. Они вызывают особенно нежный прилив чувств, чем фотографии его в молодом возрасте. Слишком свежи воспоминания последних лет. После обширного инфаркта, который тяжело поразил сердце Я.Ю, он , конечно, сильно сдал, он уже не мог ходить быстро, как ходил и бегал всегда, но постепенно как-то снова как бы восстановилось его здоровье. Но вот последний год, здесь, в Сиэтле, он начал часто болеть. Сердце все чаще стало беспокоить его, начались скачки давления, он начал принимать лекарства (всю жизнь он старался  по возможности избегать лекарства).

 

2006 год. 3 января.  Завтра Алику 56 лет.Мой дорогой сын, как он мне дорог. Он прекрасный сын, но душа болит за него. Он мечется в поисках интересной, постоянной работы. Конечно, поздно мы приехали сюда, ему особенно трудно. Но он оптимист,  не отчаивается. Он найдет свою дорогу, обязательно.

 

 

 

        Вот и прошел день 8-го января, а за ним и 12 января – тяжелейшие дни для меня. Я стараюсь не показывать этого никому, тем более с 5-го января гостит у нас Эллочка. Ее пребывание как-то помогло мне в эти дни . И вот послезавтра она уже уезжает. Увижу ли я ее еще раз?  Очень хочется видеть ее счастливой, состоявшимся специалистом-врачом. Как был бы счастлив Я.Ю. видеть ее невропатологом! Надо жить, стараться выжить!

 

       Конец апреля , завтра 1 мая, а в душе ничего не шевельнулось. Другая жизнь, другая страна, другие праздники, все другое. Я вышла на балкон, под ним зеленая лужайка и желтые одуванчики. И так защемило сердце, не смогла сдержать рыдания, благо никто не может это слышать и видеть.

  «Прошлое миновало и не вернется, будущее неизвестно, так что нам принадлежит лишь настоящее» (Мария Корелли). 

                                      --------------------------------------                             

                                       

                  С уходом Я.Ю. из жизни остались невыносимая горечь потери,  одиночество и острое ощущение пустоты рядом. Я.Ю. так много значил в моей жизни. Я.Ю. ушел, а я осталась один на один со своей болью. Какое страшное слово - навсегда.

   

     Сегодня, 9 мая 2005 года, 60 лет со дня того самого дня 9 мая 1945 года, дня неудержимой радости и восторга, который охватил нас всех, оставшихся в живых после такой мясорубки: фронта , канцлагерей, трудового фронта.

    Об окончании войны мы узнали в 2 часа ночи с 8-го на 9-е мая . Все соседи нашей коммунальной квартиры выбежали в коридор, кричали, плакали, обнимались, а одна из соседок, с которой всегда были споры в отношении уборки мест общего пользования (коридор, кухня, туалет),  вдруг схватила ведро с тряпкой и начала мыть полы и наводить чистоту в коридоре, кухне и пр. Сна как не бывало. Утром я поехала в институт, у меня была экзаменационная сессия. В институте все ликовали, поздравляли друг друга, целовались, прыгали, тишины в читальном зале не было и подготовки к экзамену тоже. Когда я вернулась домой, меня ждала посылка от Я.Ю., которую привез кто-то из летчиков, приехавших в командировку в Москву.. Там были необыкновенно красивые туфли, которые я, конечно, поспешила одеть. Вечером масса народа двинулась на Красную площадь и мы, конечно, я, Фира и мама тоже собрались быстро и побежали к метро. Билеты не проверяли, физически это было невозможно, сплошной людской поток двигался в направлении к Красной площади. А там! Незнакомые обнимались, целовались, качали военных, угощали вином, пели, танцевали, кричали. Красочный фейерверк освещал площадь, В какой-то момент я поняла, что больше не могу шага ступить в новых туфлях на высоком каблуке, тогда Фира меня выручила, одела мои туфли, а я ее,  и праздник продолжался.

    :Было- вчера и стало - сегодня. Казалось, что теперь-то все должно быть хорошо, все плохое исчезнет и уже никогда не повторится. Но ожидания наши не оправдались, о демобилизации Я.Ю. и моего отца ничего утешительного.

      Июль 1945 г., почти два месяца после окончания войны, мы ждем возвращения наших близких домой. Но не так все просто, как нам казалось.  Полк, в котором служил Я.Ю., перебрасывают  из Польши на Дальний Восток, но ему разрешили ехать поездом. Три дня в Москве, так мало и так много для военного времени. Мы много гуляли по Москве, Я.Ю. хотел посетить свои любимые уголки Москвы. У меня были летние каникулы, пока еще никуда не отправляли на с/х работы. На углу В.Красносельской и Краснопрудной , напротив станции метро, мы увидели объявление "Загс". Я.Ю. сказал: "Прошу твоей руки, официально. Давай зайдем, ведь я снова уезжаю на войну. Все может случиться и ты все-таки будешь женой воина, не хочу ничего уточнять". Я не могла решиться, т.к. мой отец просил меня подождать до его возвращения из армии: ему очень хотелось присутствовать на свадьбе своей старшей дочери. Но возвращение отца тоже было проблематичным, его отказались демобилизовать. А его воинскую часть перевели из Германии в Архангельск, отпуск тоже не обещали.  Положение было безвыходным и я согласилась зайти в Загс. Это была крохотная комната, до которой мы добирались по ветхой деревянной лестнице. Комната была в виде равнобедренного треугольника, в вершине которого стоял стул работника загса, перед ней стоял небольшой однотумбовый письменный столик, а в основании треугольника стояли два стула, на которые мы и сели. Женщина удивилась, что мы пришли оформить брак, она полагала, что мы пришли совсем с другой целью - зарегистрировать смерть близкого человека. Непонятно, почему она так решила, повидимому было такое время, она только этим и занималась. "Но, -сказала она,- мне будет чрезвычайно приятно наконец-то перейти к приятным  обязанностям". Вся процедура продолжалась минут десять. Две печати: в моем паспорте и в удостоверении личности у Я.Ю. - и мы стали мужем и женой. Вернувшись домой, мы сказали маме, что расписались. Она не удивилась, поздравила нас и даже не напомнила о том, что папа будет огорчен. У нас еще сохранилась вишневая наливка, которую папа сам еще до войны приготовил. Мама налила нам троим по маленькой рюмке наливки, мы выпили и этот брак продолжился 58 лет. Я благодарна судьбе, мы прожили счастливую жизнь. Все было: и белые и черные полосы в нашей жизни, с большим трудом , но добивались поставленных целей, было и отчаяние и безысходность, но мы были вдвоем, со мною рядом был любимый человек, светлый человек, добрый и нежный друг.

   На следующий день (3 июля) я провожала (в который раз) Я.Ю. Был солнечный, летний день, перрон Казанского вокзала был полон военных, уезжающих снова воевать. Вагоны  были нормальными, не товарными, но набиты до отказа. Я.Ю. стал на ступеньку вагона, на площадке вагона не было места,  военные, военные, только военные. Я шла за отходящим поездом и боялась, как бы он не свалился с нее, но его придержали, стоящие на верхних ступенях. Он уехал и вернулся только через полгода на курсы по авиамедицине, но об этом я уже где-то писала.

     Послевоенное время было тяжелым, карточки на продукты, низкие зарплаты, а цены на рынках - просто недоступные. Отца все еще не демобилизовали и мама поехала к нему в Архангельск, а через некоторое время и Фира поехала на неделю, чтобы повидаться с папой. Только в конце 1946 года моего отца демобилизовали.

 В сентябре 1946 года у меня и у Я.Ю. начались занятия: у меня в институте, у Я.Ю. - в аспирантуре. А в августе, перед началом занятий, мы с Я.Ю. поехали на неделю в Винницу, где жила его мать и две сестры со своими семьями. Исполнилась давняя мечта Я.Ю., он так страдал, что не может помочь родным и встретиться с ними. В Виннице я познакомилась с многочисленными родственниками Я.Ю. Война закончилась, все старались наладить свою жизнь, а трудности были огромные. Но уже появились маленькие дети, женщины рожали, надеясь на лучшее будущее.

   

     Прошло больше двух лет с того дня, с того страшного дня, когда Я.Ю. ушел из жизни.

    Настанет день - и в воздухе растает

    Твое лицо.

    Настанет день - тебя со мной не станет

    В конце концов.

    Растает тень - рука моя наткнется

    На пустоту.

    Настанет день - и голос мой споткнется.

    О немоту.

 

   И побреду я, глаз не подымая

   К своей беде.

   Что нет тебя, еще не понимая,

   Совсем. Нигде.

   Что ты оторван от меня внезапно,

   Еще любя.

   Пойду туда, где голос твой и запах,

   Где нет тебя.

                                  (Катя Яровая)

 

                                                --------------------------------------------

 

       В 1977 году Я.Ю. исполнилось 60 лет.( по паспортным данным) Мы решили отпраздновать этот юбилей. Прежде мы ни  разу широко не отмечали юбилеи Я.Ю.   Когда мы приехали в Казань (1967 г.), у нас еще не было квартиры, мы жили в общежитии Мединститута, еще все было незнакомое, чужое, да и знакомых и друзей тоже еще не было, прошло всего лишь 2-3 месяца со времени моего приезда, Я.Ю. приехал на два месяца раньше меня.

    Мы с Я.Ю. собрались после работы пойти в кино, для чего я заехала за ним в Старую клинику. До этого дня  я ни разу не была в этой клинике и не знала, где находится кабинет Я.Ю. Я спросила у какой-то сестрички, как мне найти профессора и она мне указала на полуоткрытую дверь комнаты, из которой доносились какие-то приглушенные голоса. Я открыла дверь и остановилась пораженная, В большой комнате стояли накрытые столы и вокруг сидело много народу. Я сразу отпрянула от двери, т.к. не увидела в этот момент Я.Ю., но меня увидели и пригласили войти. Оказывается , это было "собрание" по поводу 50-летия Я.Ю. Это был день рождения Я.Ю. по паспорту (25 ноября), который мы никогда не отмечали, т.к. Я.Ю. считал своим истинным днем рождения 8 января. Но он был здесь, в Казани, новым человеком, и, естественно, сотрудники о его дне рождения узнали из официальных документов. А мы даже и не вспомнили, это было случайное совпадение. Мы немного посидели с сотрудниками клиники, которые что-то говорили, выступали с речами. Было несколько напряженно, уж очень мало времени Я.Ю. проработал в этой клинике.

        Поэтому через десять лет мы уже не могли не отметить эту дату. Сначала было торжественное заседание в институте, посвященное 60-летию Я.Ю., а затем все невропатологи и психиатры были приглашены в кафе. Ученики Я.Ю.вместе с Аликом постарались что-то придумать, чтобы было оживленно и интересно. Пришлось и мне подумать над меню, чтобы все было вкусно и приятно. Через день или на следующий день мы должны были пригласить наших друзей и знакомых, для чего сняли банкетный зал  в гостиннице "Татарстан". Было человек 40, как мне помнится, было весело и приятно. Кстати, друзья и знакомые  в основном были не из медицинского мира, а юристы. Так уж случилось, что мы больше были в обществе  юристов.

 

 

   Завтра 12 января 2007 г. Четыре года. Четыре долгих года. Мне не верится, что я смогла прожить столько времени без Я.Ю. В течение всей жизни мы только три раза разлучались на полгода (перед переездом в Кишинев, в Чкалов и перед переездом в Новокузнецк). И это для нас были огромные сроки. Причем в течение нашей разлуки мы переписывались. Переговаривались по телефону.  А теперь......

                                                  

 

 12 января 2008 г.    Прошло пять долгих лет с того страшного дня, когда Я.Ю. ушел из жизни.

 

    Настанет день - и в воздухе растает

    Твое лицо.

    Настанет день - тебя со мной не станет

    В конце концов.

    Растает тень - рука моя наткнется

    На пустоту.

    Настанет день - и голос мой споткнется.

    О немоту.

 

   И побреду я, глаз не подымая

   К своей беде.

   Что нет тебя, еще не понимая,

   Совсем. Нигде.

   Что ты оторван от меня внезапно,

   Еще любя.

   Пойду туда, где голос твой и запах,

   Где нет тебя.

                                  (Катя Яровая)

 

                                                --------------------------------------------

 

 

    Оказывается уход из жизни Я.Ю. был не единственным ударом, который обрушился на меня в мои эмигрантские годы.

   Разрушилась семья Алика, его бывшая жена предпочла другого человека. Алик вынужден был уйти из дома, где остался его 13-летний сын, для которого семья занимала очень большое значение в жизни. А для меня – еще одна боль, причем и за Левушку и за Алика.

 

                           ----------------------

 

 

12 января 2009 года. Не верится, что прошел еще один год с того дня, когда мой любимый Я.Ю. ушел из жизни. Ни на один день я не забываю его. И мне вспомнилось стихотворение Сергея Острового «Вечный вопрос», которое было напечатано в газете «Правда» в октябре 1986 г. Мы читали вместе, вырезали его из газеты и оно сохранилось у меня.

 

     ВЕЧНЫЙ ВОПРОС

Однажды эту женщину спросили:

- За что его ты любишь так? Скажи!

Неужто же во всей большой России

Достойные перевелись мужи?

 

Ведь покрасивей есть и поскладнее,

И по душе светлей, и по уму.

А ты все любишь с каждым днем сильнее

И безоглядно молишься ему.

 

Так чем же он зажег тебя навечно?

Чем ублажить сумел твою любовь?

А кто-то врал, что чувство быстротечно.

А чья-то зависть пряталась запечно

И удивленно выгибала бровь.

 

А ты все шла любви своей навстречу.

То через радость шла, то по ножу.

И женщина сказала: -Я отвечу!

И молвила негромко:

 

    -Я скажу!

 За что люблю? За то,что лучший самый.

Бывало в доме пряталась беда,

А он все к солнцу вел меня, упрямый,

Через любые в жизни холода.

 

И не боясь гордыни прихотливой,

Ни злой молвы, ни яростных помех,

Меня он сделал самою счастливой,

И самою красивою. Из всех.

 

И молодою. Самой молодою.

Какую даль прошла я вместе с ним!

Добром дарил. Поил живой водою.

И согревал сопутствием своим.

 

И я жила, доверясь этой силе.

Его душе доверясь, и уму.

Вот почему во всей большой России –

Молюсь ему. И кланяюсь ему.

 

     Да, все так. Мне – 85 лет.

  Сколько еще ударов судьбы должно достаться на мою долю, чтобы уравновесить мое ушедшее счастье?

 

 

11 апреля 2009 г. Ушла из жизни моя единственная сестричка Фира (Эстер). Нет слов. Я подсчитала, что только первые 23 года жизни (1927-1950)мы жили одной семьей.

  Конечно, мы много раз встречались в течение всей жизни, это были радостные и праздничные встречи. Такова жизнь.

   Вот несколько воспоминаний моей сестры о Я.Ю., которые я получила после  его ухода из жизни.

    «Это было на даче Попелянских в Боровом где-то в 1978-79г.

  Однажды, когда я гостила у них летом, я увидела такую картину: стоит Я.Ю.  у дровяной колонки и бросает в топку старые вещи. Я подошла к нему в тот момент, когда он закладывал в топку свой старый костюм.Он говорит мне:» В этом костюме я защищал докторскую диссертацию». А я говорю:

«Яша! Ты достиг в медицине очень высокого уровня, ты очень многого достиг. Ты наверно доволен, что стал врачом?» А он ответил: «Нет, я всю жизнь жалею, что не стал журналистом... В журналистике я достиг бы не меньше».

Но мне кажется, что с его прямым, честным характером, в сталинские времена он оказался бы за решеткой и его давно бы уже не было в живых.»

  

   «1946г. Я и супруги Попелянские живем в нашей старой квартире. Все мы учимся. Прибегает Яша и приглашает меня вместе с ними пойти в Большой зал консерватории на концерт солистки Большого театра Давыдовой ( в то время она была звездой оперной сцены – лучшая Кармен). Первый раз в жизни я посмотрела на свой «наряд» (заштопанная кофта и юбка, перешитая из папиных брюк и...заплакала)...

  Мой свояк сел рядом со мной и провел такую беседу (поучительную): нельзя делать культ одежды, в жизни ни это главное (главное в данном случае искусство). Он так говорил убедительно, что я успокоилась и, конечно, пошла на концерт и получила огромное удовольствие. Его слова я запомнила на всю жизнь и действительно на «тряпки» не обращала внимания.»

 

   « Все детство, отрочество и юность будущий гениальный врач голодал. До последнего времени он с величайшей благодарностью вспоминал своего старшего брата Марка, который в отсутствие Яши приходил в общежитие и клал в его тумбочку буханку хлеба и 200грамм масла...»

 

  «Жизнь Яши, его молодость была тяжелой. Никакой материальной помощи ни от кого и никогда. Помню, что первое обыкновенное драповое пальто он купил после окончания аcпирантуры в 1950году. Перед отъездом в Кишинев (есть даже фотография: идут по улице Кишинева любящие супруги Попелянские – молодые и красивые).

Всю аспирантуру Яша проходил в военной форме (только снял погоны):в кителе, военных брюках (с каймой), шинели и меховой шапке (только снял звездочку)»

 

   «Всегда вспоминаю праздники в нашем доме: собирались родственники, друзья. Более 5-10 ти минут Яша за столом не сидел. Быстро перекусив, он уходил в другую комнату и занимался наукой»

 

  «Я.Ю. всего себя отдавал людям. Не считался ни со временем, ни со здоровьем, ни со своим материальным положением. Почему-то все считали его очень богатым человеком (думали, что он берет большие гонорары за визиты). Как же люди ошибались!

  Помню, когда они жили в Кишиневе, к Яше пришел больной. Он провел с больным около 2-х часов. После ухода больного Яша обнаружил на столе 300руб. Схватил деньги и побежал, догнал этого человека и отдал ему деньги обратно. А в это время он работал на полставки ассистента, имел грудного ребенка и жена  его получала ставку рядового инженера, молодого специалиста».

 

   «Я.Ю. очень любил театр. Сколько бы раз не приезжал в Москву, все вечера он проводил в театре. У него было много друзей, которые обеспечивали его билетами на лучшие спектакли московских театров. А мне повезло крупно: на все эти спектакли он приглашал меня (а мог бы и кого-то другого). Вечер, проведенный в театре с этим человеком был для меня праздником.

   Единственный раз, когда я отказалась идти в театр, это было в 1996 году, когда я приехала из Израиля погостить. «Пиковой даме» я предпочла побыть еще один вечер с сестрой»

 

    «Всю жизнь Я.Ю. помогал мне и моей семье и избавлял от многих болезней.

  1.Вот такой эпизод. Он касается моей внучки Риты:

Накануне приезда Я.Ю. в Москву Рита каталась на коньках, неудачно упала и головой ударилась о тротуар.

Поезд из Казани приходил в 10.45 утра (это было  в году 1988-1989). В 11.30 он входит в квартиру, начинает раздеваться, а я, конечно, обеспокаенная состоянием внучки рассказываю о произшедшем. А Я.Ю.: он успел снять только один ботинок, снова одевает его и «убегает» к Илюше, чтобы помочь, а ведь был уставшим с дороги.

 

   2.Илюше было 10 лет (это мой сын). Яша очень наблюдательный (не хочется говорить о нем в прошедшем времени). Очень тактично осмотрев его, он увидел отклонения (урологические) и тут же договорился в Институте эндокринологии о консультации. После их консультации он не согласился с их методом лечения и сказал, чтобы Илья приехал в Казань. После лечения в Казани в течение 1,5 месяцев мой сын стал стройным мальчиком, похудел и вытянулся.

 

  3. О том, как Я.Ю. в 1999-2000г по телефону (из Америки) спас меня от смерти.

  (Марина Подольская по назначению Я.Ю. провела курс лечения в Израиле, за что я ей очень благодарна), но этого оказалось недостаточно и мне стало хуже. Сначала Я.Ю. успокаивал меня, говорил, что будет лучше, а мне становилось хуже. Израильские врачи (их было три), у которых я была, оказались безграмотными и каждый из них выписывал только обезболивающие. В результате у меня на протяжении полугода были такие дикие боли, что за ночь я принимала по 4 таблетки и не могла повернуться на 1 см.

   Я позвонила Я.Ю., он поставил правильный диагноз и после назначенного лечения (2 раза по 25 уколов B12) вот уже более трех лет я на ногах.

    И последний случай. (2001 год).

У меня проблемы урологические. Опять врачи разводят руками. Звоню в Сиэтл. Снова конкретный диагноз, Я.Ю. назначил лечение и снова я в порядке (стучу три раза по собственному лбу).

  Итак, мы осиротели. Все. И я в том числе.»

 

 

 

 

 

2 июля 2010 г.

65 лет со дня нашего бракосочетания и 7,5 лет без моего любимого мужа, друга верного, заботливого, доброго, интересного человека, талантливого, умного.

 

30 августа 2010г.(30 августа 1943года – день, когда Я.Ю. объяснился мне в любви – наш день- 67 лет тому назад- целая жизнь). Просматривая архив Я.Ю. нашла письмо, которое получила уже после ухода из жизни Я.Ю.

 

Письмо из г.Иваново от Лариной В.Н.- врача невропатолога.

 

   «Впервые заочно я познакомилась с Яковом Юрьевичем, прочитав его статью о вытяжении при поясничном остехондрозе в Медицинской газете (год 1972-1973). Статья была очень яркой, в ней чувствовался талантливый страстный врач и большой ученый. В то время я работала в районной больнице невропатологом, больных с остеохондрозом позвоночника было очень много в отличие от эффективных методов лечения. С помощью больных сшили корсет, нашли гири, стали тянуть и – неуспех. Слишком буквально я поняла рекомендации использовать большие грузы. Однако, интерес к проблеме остеохондроза и ученому, дававшему такие четкие представления о ней. Остался навсегда.

   В 1985 году после работы в клиническом отделе ЦНИЛ Ивановского мединститута, где я занималась ранними формами сосудистой патологии у текстильщиц. Меня перевели в недавно открывшийся центр реабилитации текстильщиков, самым большим потоком больных были больные с неврологическими проявлениями остеохондроза позвоночника. Остро не хватало знаний и мы обратились за помощью к Якову Юрьевичу Попелянскому, зная, что он руководит Российским вертеброневрологическим центром. На наше письмо пришел короткий ответ:»Приезжайте».

   Следует отметить эту удивительную особенность Я.Ю. – немедленно откликаться на зов о помощи. С руководителем Центра реабилитации А.Н.Новосельским мы приехали в Казань рано утром и немного подождав, стали звонить Якову Юрьевичу домой. Он назначил нам встрчу в медицинском институте и посоветовал пойти к памятнику Джалилю, встать на скамью и посмотреть вдаль, туда, где Казанка впадает в Волгу. Мы так и сделали. Утро было чудесное, взгляду открывался прекрасный вид и мы поняли, что Я.Ю. еще и романтик.

   Встреча в институте. Мы не знали как выглядит Я.Ю., но увидев стремительно идущего по коридору человека, похожего на библейского пророка, поняли, что это он. Изучающий взгляд необыкновенно проницательных серых глаз мудреца и вопрос, где мы остановились. Узнав, что пока нигде, Я.Ю. стал звонить в гостиницы. Удалось устроиться рядом с 6-й Городской больницей, где работал Я.Ю. и где находились его кафедра и неврологическое отделение. Здесь все «дышало» настоящей работой, серьезным отношением к больным и научным исследлваниям, сразу было ясно, что Я.Ю. здесь душа и мозг. Поразил обход больных, во время которого Я.Ю. не только осматривал больных, но и сам выполнял некоторые лечебные процедуры, например, инфильтрацию грушевидной мышцы. Быстрый эффект от мероприятий, проводимых самим профессором воспринимался больными как чудо. На нас же произвели глубокое впечатление глубина клинического мышления, нестандартность подходов, остроумие и вместе с тем доступность. Никакого самолюбования, величавости. У меня, признаться, возникло острое ощущение белой зависти к врачам, которые имели возможность работать  с Я.Ю. ежедневно.

  На следующий день мы по приглашению Я.Ю. пришли у нему домой. Испытывая трепет и крайнее смущение, позвонили в квартиру, но все оказалось совсем не страшным.

 Милейшие люди – Я.Ю. и Г.А. встретили нас, как давно знакомых друзей – просто и радушно. Чай с удивительно вкусным вареньем из свеклы, книги, книги, журналы, вопросы и разговоры по существу предстоящей работы, обаяние личности Я.Ю., необыкновенная профессиональная и культурная эрудиция без тени позы. Наши сердца и умы были бесповоротно настроены теперь на Я.Ю. Здесь мы впервые увидели монографию Д.Г.Тревелл и Д.Г.Саймонс «Миофасциальные боли» с дарственной надписью авторов Якову Юрьевичу – единственному отечественному автору, на которого делалась ссылка в работе.

  Узнали еще один удивительный факт из жизни Я.Ю. Оказывается, он участвовал в конкурсе на замещение вакантной должности зав.кафедрой нервных болезней Ивановского мединститута до приезда в Казань. Помешала, как считал Я.Ю., национальность. Боже мой, как много потеряли мы и наши больные!

     В процессе общения с нами Я.Ю. понял, естественно, нашу «стерильность» в проблеме вертеброневрологии и предложил пройти специализацию у В.П.Веселовского на ФУВе, что мы и сделали в ближайшее время.

 Потом было много рабочих встреч на Казанской, Ивановской и Нижегородской земле, переписка. Впечатление о Я.Ю., как о большом ученом, замечательном враче, неустанном труженике, скромнейшем и непритязательном в обычной обстановке человеке, принципиальном и бескомпромиссном в работе, яркой и многогранной личности, друге, готовом придти на помощь по первому зову только усиливалось.

  Особо запомнившееся:

  1990 год, YI съезд невропатологов РСФСР. Мы с А.А.Быковым организуем для Я.Ю. экскурсионную поездку в Палех, а он приглашает всех желающих. С нами едут Н.В.Верещагин, В.С.Лобзин, А.А.Михайленко и др. Выходим из автобуса в Палехе, ждем экскурсовода, по привычке все начинают жаловаться на жизнь. Я.Ю. слушает, слушает и замечательным голосом говорит: «Посмотрите, как хорошо вокруг: трава, деревья, светит солнце, да если еще ваши близкие живы и здоровы, что еще нужно для счастья!». Всем неловко. А потом замечательный день в Палехе, художник В.А.Влезько показывает нам мастерские художников, музей. Я.Ю. реагирует как всегда живо, с искренним интересом. Ужинаем в «Теремке», всем очень хорошо и комфортно, поем, читаем стихи, мы счастливы за Я.Ю., а он радуется, что устроил праздник своим коллегам. На обратном пути поем романсы, народные песни, в автобусе незабываемая аура, ощущение, что все наши души слились в одну большую.

 

  Во время болезни читаю с трудом найденный первый том руководства «Вертеброгенные заболевания нервной системы». Захватывающий роман! Нахожу ответы на многие вопросы и вспоминаю: «Чаще открывайте книги, там найдете все:. Наверно мы задавали много глупых вопросов. А вообще Я.Ю. умел так замечательно похвалить, вознести до небес и также замечательно пожурить, пристыдить. Терпеть не мог самодовольного невежества!

    Встретили Я.Ю. после продолжительной дороги из Нижнего Новгорода, пообедали. Он выходит на кухню, засучивает рукава, начинает мыть посуду. Мы в ужасе! Но он спокойно отстраняет нас и говорит, что эта работа не мешает ему думать и доставляет удовольствие. Думаю, что это было выражением отношения к женщине – уважительного, трогательно-нежного, с сочувствием и полным пониманием особенностей женской психофизиологии и социального статуса. С огромным уважением, любовью, нежностью и благодарностью Я.Ю. рассказывал о своей жене – Галине Абрамовне. Приехав из Плеса, он сожалел о том, что эту левитановскую красоту не видела она.

 

  Во время каждого приезда Я.Ю. просит показывать как можно больше больных, а мы, жалея его, ограничиваем объем работы. Он сердится, упрекает нас в лени. Охотно смотрит с нами на дому неходячих больных. Поражает умение задавать больным самые важные вопросы, заметить то, что ускользает от нашего внимания. По ходу – маленькие лекции по всем разделам неврологии, эрудиция Я.Ю. – фантастическая!

 

  На заре нашей деятельности по реабилитации больных с неврологическими проявлениями остеохондроза позвоночника нас «мучили» эксперты, скажи им с точностью до одного дня, сколько будет больной нетрудоспособным. Мы переживали, свою несостоятельность объясняли отсутствием должного профессионализма. Блестяще помог Я.Ю. На одной из таких «экзекуций» он достаточно резко сказал, что точно сказать, сколь продолжительным будет обострение болезни может только Господь Бог. Ведь мы руководствуемся только клиникой, тем, что очевидно, а у больного есть неведомый внутренний мир, конкретные социальные и профессиональные условия и другое, и все это существенно влияет на соотношение патогенеза и саногенеза в каждом конкретном случае.

 

   Лекция для врачей в Областной больнице, Я.Ю. захватывающе интересно рассказывает о проблеме остеохондроза, легко «вспархивает» на кушетку, чтобы показать ряд симптомов у больных, показывает возможные антальгические позы, походку больных, а я вспоминаю его рассказ о том, как он вел самонаблюдение за симптомами во время обострения остеохондроза, что это очень помогло ему проникнуть в состояние больных. Он всегда оставался ученым.

 

   Запомнилось, как радовался Я.Ю. каждой свежей мысли. Интересной идее, от кого бы они не исходили. Очень радовался, увидев биохимический комплекс для исследования походки и опорных реакций, созданный нашим сотрудником Д.В.Скорцовым. Очень жалел, когда узнал, что Дима уехал в Москву и работает там: «Как же вы могли отпустить его, почему не уберегли?».

  А как захватывающе интересно рассказывал Я.Ю. о своих учителях и коллегах, по учебникам которых мы учились и которые воспринимались нами как гранитные монументы. В рассказах же Я.Ю. эти люди становились живыми, с плотью и кровью, великими, но не лишенными слабостей (Анохин, Коновалов, Фейгенберг, Вейн и др.). Много говорили об Александре Яковлевиче. Нам, знавшим его как блестящего врача и ученого, остроумного и красивого человека, казалось несправедливым отсутствие у него докторского звания. Однако, Я.Ю. спокойно парировал: «Алик давно уже доктор наук по сути, остальное – оформительство всегда ему претило».

 

   К нашему удовлетворению в больнице восстановительного лечения было воплощено много того, что нравилось Я.Ю. в плане профессионального уровня и морального климата в коллективе, не нравилось одно – практическая работа не сопровождалась научной в том объеме, какой представлялся необходимым Я.Ю. Тем не менее в 2000 году была защищена докторская диссертация нашего главного врача А.Н.Новосельского по вопросам организации медпомощи больным с неврологическими проявлениями остеохондроза позвоночника при активном содействии Я.Ю., в 1998 г. кандидатская диссертация Р.В.Тычковой, в 2002 г. защитил кандидатскую А.А.Быков. Были написаны совместные статьи, организована кафедра реабилитологии, основным циклом которой является цикл мануальной терапии с основами вертеброневрологии, изучению трудов Я.Ю. на нем уделяется особое внимание.

  

   Последняя встреча состоялась в 2000 году. После нескольких дней напряженной работы, мы провожали Я.Ю. на поезд в Н.Новгород, длинная дорога показалась мне совсем неутомительной, я наслаждалась беседой с Я.Ю. Поделилась проблемами во взаимоотношениях с сыном, он очень эмоционально упрекнул меня в том, что не сказала ему раньше: «Я бы поговорил с Андреем!» Потом был поезд, прощание, у меня возникло ощущение, что мы видимся в последний раз, хотя о предстоящем отъезде в Америку Я.Ю. я ничего не знала. Помню выражение вечности и грусти в глазах Я.Ю.

  Вскоре пришло прощальное письмо: «...Дорогие, милые моему сердцу ивановцы, дорогие моему сердцу Иваны! Дорогие мои, лучшие в мире романсы, лучший в мире язык – все родное! Прощайте! Хорошо бы, если бы до свидания..... Ваш, всегда ваш!» (4.11.2000г.).

  На посланное нами по указанному адресу письмо ответа не было, мы очень волновались. В 2001 г. на съезде неврологов России, который состоялся в Казани, от сослуживцев Я.Ю. мы узнали, что все в порядке, а в 2002 году пришло несколько писем, в которых была грусть и даже больше. Я.Ю. интересовался всем: как идут дела в больнице, как живет город, есть ли хлопок для текстильных предприятий. В письме от 7.09.02: « ...Россия, хотя она была мачехой мне, но единственной и родной, там я жил в своих волнах, пусть и мутных. Здесь мои плавники-руки опускаются...со всех сторон мне гудят:Если бы Вы приехади сюда молодым. А я рад, что не приехал. Рад, что всю жизнь жил дураком... Здесь все  стремятся к долларам, а я предпочитаю жить... Короче, приехал я уже не проживать – умирать. И умираю с музыкой.

  От 4.10.02... Хорошо, что вы живете в Иваново. Пусть дети начинают (но с Вашим участием!) с книги Панаева И.И. «Литературные воспоминания». Той России нет, но ведь жизнь течет волнообразно? Не может же Россия уподобиться горскому племени – народу набегов (да еще не на чужих, а на своих). Жаль уходить до прихода новой волны...».

 

  В феврале 2003 года в гриппозном состоянии я едва вывела собак на прогулку, достала письмо из почтового ящика, увидела на конверте из США почерк не Я.Ю. Прострелили горечь утраты и острой вины.»

 

 

20 мая 2011г.  Сегодня получила письмо от Фейгенберга И.М. и такая тоска меня охватила: вспомнилось очень многое из нашей совместной жизни с Я.Ю., даже то, что казалось давно ушло в прошлое. Надо выключить компьютер и перестать терзать свое сердце.